Навсегда с тобой

      — Я не чувствую, что готов.       — Значит уже готов. Всё не так страшно, как тебе кажется. Твоё эмоциональное состояние намного улучшилось. Помогли ведь тебе коллективные занятия?       — Д-да… думаю, да…       — Тогда, я не вижу больше причин задерживать тебя здесь, — сказал врач, просматривая документы. Это был пожилой в меру упитанный мужчина. На лбу и в уголках его глаз пролегали глубокие морщины. Среди чёрной шевелюры уже отчётливо виднелась седина, которую он тщательно пытался скрыть, о чём говорят следы у висков от какой-то дешёвой краски. – Я уже сообщил твоим родителям, и они обещали забрать тебя к обеду.       — Может вам лучше ещё с кем-то проконсультироваться… — он бывал в этом кабинете не один десяток раз. И давно изучил каждую вещь, каждую трещинку на стенах, каждое пятно на полу.       — Послушай, Кирен, — начал врач, смягчив голос и отложив бумаги в сторону. — Ты не должен винить себя за случившиеся. В этом никто не виноват. Такое случается, когда в трудную минуту не находишь поддержки. Сейчас же у тебя нет подобных мыслей? — будто заученная наизусть реплика. Интересно, сколько раз на дню ему приходится говорить это каждому из пациентов?       — Нет, конечно, нет…       — Хорошо. Дома тебе будет лучше, — мужчина коротко улыбнулся и вернулся обратно к просмотру своих бумаг.       — Но…       — Пойми, — в его голосе начало проскакивать раздражение, — это место не для тебя. Оглянись, кругом люди, которых скорее всего никогда отсюда не выпустят. Вот, кем мы на самом деле занимаемся. Ты не такой и не должен здесь находиться.       — Не такой? Но ведь меня сюда зачем-то привезли. В место, откуда люди выходят только в редчайших случаях.       — Ты и есть этот редчайший случай, Кирен. Отправляйся к себе в палату, — он нажал на зелёную кнопку на столе, показывая, что приём закончен, и в туже секунду в палату вошли два медбрата.       Кирен, ничего не сказав, поднялся с кресла и вышел из кабинета. Последний раз взглянув на табличку, висевшую на белой двери «Врач-психиатр Оливер Клейн», прежде чем два здоровых парня повели его вдоль белого коридора. Он больше никогда не вернётся туда.       Оставшись в палате один, он присаживается на краешек кровати и, устремив свой взгляд в никуда, погружается в раздумья. Это единственное, чем он занимается с тех пор, как его семья насильно поместила его в клинику для людей с психическими расстройствами. Он не злился на них из-за этого. Ему хватило ума понять, что они пытались сделать как лучше, старались ради его блага. Даже если всё вышло не совсем как надо.       Белые стены и потолки такие же, как и во всём здании. Этот белый цвет повсюду и от него нет спасения. Как человек, который собирался поступать в университет искусств, Кирен всегда боялся белых листов: не способность начать рисовать, выразить свои чувства на бумаге, заполнить всё красками. А сейчас белые листы окружают его по всюду. Обычно в палатах запрещали устанавливать какие-либо вещи, кроме кровати, чтобы пациенты не смогли причинить себе вред. Но для Крена сделали исключение и разрешили держать листы и мелки, чтобы он мог рисовать. Он старался много рисовать, чтобы обвесить все стены рисунками, убегая от белой бездны.       Каждый день у него была консультация у психиатра, коллективная терапия и час свободного времени вместе с другими пациентами в зале отдыха. Всё оставшееся время он находился один на один со своими мыслями. Но нельзя сказать, что ты находишься в это время сам по себе. В каждой палате установлена камера. Находиться здесь — всё равно, что жить в зоопарке и быть у всех на виду. Но от осознания того, что за каждым твоим движением следят, ещё можно абстрагироваться. Хуже, когда ты не можешь сбежать от самого себя и от своих мыслей. Бесконечные часы блуждания по закоулкам собственного разума. От такого можно сойти сума окончательно. Не удивительно, что люди обычно не выходят отсюда.       Кирен пробыл тут два месяца. Всё это время он ни разу не виделся со своей семьёй. В начале их попросту не пускали и запрещали визиты, а после Кирен и сам отказывался с кем-либо видеться. Он был не готов встретиться с осуждающим взглядом отца и разочарованным лицом матери. Винят ли они его за это? Ненавидят? Он так боялся столкнуться со всем этим. Поэтому надеялся, что его врач даст отсрочку на пару дней, чтобы он мог морально подготовится. Он никак не мог решить, что из двух вариантов хуже всего: остаться в этом дурдоме или встреча с семьёй.       — На выход, за тобой пришли, — размышления прервал один из медбратьев, пришедших забрать Кирена.       Даже здесь не убежать от этих осуждающих взглядов работников. Может они и стараются делать вид, что всё в порядке, но по их глазам можно сказать многое. Когда он выйдет, таких взглядом станет больше, и он до сих пор не привык под ними находится.       Его отвели в небольшую комнатку, где отдали его одежду, в которой он впервые приехал сюда. Личных вещей при нём не было, поэтому забирать что-то с собой он не стал.       Кирен понимал, что если повернёт ручку двери, то они будут стоять там. Эта встреча неизбежна. Рука дрожит, но он всё же решается сделать это. Всего на мгновение он встретился с удивлёнными взглядами своих родителей, после чего они не раздумываясь кинулись его обнимать. Кирен, немного оторопев, поддался порыву чувств и обнял их в ответ, показывая, как же сильно он по ним скучал.       — Кир, с тобой тут хорошо обращались? — сквозь слёзы спросила мать.       Не мог он сказать, что все эти месяцы находился как на иголках.       — Да, всё в порядке.       — Пора вернуться домой, сынок, — похлопав по плечу, с тёплой улыбкой произнёс отец.       — Ааа…       — Джен дома. Она не смогла приехать, у неё было важное собрание в школе, — быстро протараторила его мама.       Эта даже к лучшему, что его сестра не увидит, в каком он состоянии сейчас. Всю дорогу домой родители рассказывали, что произошло в их маленьком городишке за этот месяц, старательно обходя болезненную тему. Что не могло не радовать Кирена. Он не знал, что говорить, если бы они стали спрашивать о причинах его проступка.       — Кирен?       — Что? — он так погрузился в раздумья, наслаждаясь тёплом внутри, которого давно не испытывал, что прослушал о чём спрашивала мать.       — Я спросила, что ты хочешь на ужин? Может мне приготовить твоё любимое блюдо?       — Всё что угодно сойдёт. Я соскучился по твоей стряпне, — домашняя еда мамы ни в какое сравнение не шла с больничной едой, от которой только и тянуло блевать.       — Вот мы и дома, сынок, — радостно произносит отец, паркуя машину.       Кирен выходит из машины и начинает рассматривать каждую деталь в поисках каких-либо изменений за время его отсутствия. Но всё кажется таким, как прежде. Та же ровно подстриженная лужайка, за которой смотрит отец, мамин цветущий сад, старые качели, которые построил для него и сестры отец, — всё такое родное, что остальные проблемы кажутся простым сном.       Зайдя в дом, Кирен прямиком направляется в свою комнату. Он был удивлён, что всё лежало на своих местах. Будто после его отъезда сюда никто не заходил, но тем не менее в комнате было чисто, что значит, что мама каждый день прибиралась здесь. Наброски и принадлежности для рисования разбросаны на столе, у кровати стоит стопка недочитанных книг, которые Кирен купил как-то на распродаже за даром, но так и не успел всё прочесть. Его очень тронуло, что родители, уважая его личное пространство, не рылись в его вещах во время его отсутствия.       — Мы ничего не трогали, — раздался в дверях голос отца. Кирен даже не заметил, когда тот вошёл. Как долго он тут стоит?       — Да, я заметил, спасибо за это. — И они оба не знают, как продолжить разговор. В комнате воцаряется невыносимая тишина, которая давит извне, заставляя чувствовать неловкость.       Он так давно не видел семью, но ему всё ещё нечего сказать свои родным. Кирен не знал, о чём хочет рассказать. Нужно ли вообще что-то говорить, как-то оправдываться или делать вид, будто ничего не случилось? Пока Кирен пытался разобраться с внутренней дилеммой, голос отца нарушил молчание:       — Мы не виним тебя, — сердце парня пропустила удар. Он так боялся этого разговора, потому что не мог заставить себя даже думать об этом, не то что говорить. — Когда ты сделал это, когда я нашёл тебя в тот день в этой комнате на ковре… всего в крови. Я был очень зол. Я не понимал твоих причин и не понимаю их до сих пор. Но потом я чувствовал лишь страх, от того, что могу потерять тебя, и ненависть к самому себе, что был так слеп и не замечал, что тебе, возможно, было тяжело и не с кем поговорить, — было больно слышать об этом. Кирен не думал ни о ком, когда решался об этом и понятия не имел, что его действия создадут такой эффект на окружающих. Он хотел извиниться, сказать, что это лишь его вина, и они вовсе не должны корить себя за случившееся, но ком горячи в горле не позволял произнести ни звука.       — Мы не станем давить на тебя. Когда настанет время ты сам сможешь рассказать нам обо всём, что захочешь. А сейчас это не важно. Мы просто рады, что ты жив, и что сейчас ты с нами, — отец дружески похлопал сына по плечу, показывая таким простым, скромным жестом, свою поддержку и понимание.       «Когда-нибудь рассказать? Не хотелось бы мне возвращаться больше к этому. Слишком много боли, для такого разговора», — но всё же, Кирен был благодарен, что отец понял его чувства и не заставил что-либо говорить.       — Кир, — трогательную семейную сцену пришлось прервать матери, которая выглядела весьма взволнованной. — К тебе пришла женщина из ОППР. Хочет поговорить.       ОППР — Организация по Поддержке Реабилитационных. Эти люди работают с такими, как Кирен, которые после лечебницы собираются вернуться в нормальный мир. Они проводят консультации, назначают отработки и следят, чтобы всё шло гладко. Обычно люди из ОППР занимаются только ПЖЧ, насколько было известно самому Кирену. Поэтому визит этой персоны был да боли неожиданным для него.       В гостиной сидела очень худая женщина среднего возраста, одетая в строгий костюм. Волосы, выкрашенные в белый цвет, были закреплены сзади в подобии гульки. На свой длинный и заострённый на конце носик, она возгрузила очки в тонкой металлической прямоугольной оправе. Она не выглядела так, будто имела проблемы со зрением, так что скорее всего носила их для вида. Справа на пиджаке висел бейджик гласивший:       «ОППР»       Главный секретарь       Оливия Лунг       Завидев Кирена, она сразу же расплылась в широкой наигранной улыбке.       — Здравствуй. Ты должно быть Кирен Уолкер? Я Оливия Лунг. Думаю, твоя мама уже рассказала, зачем я здесь, — она встала и протянула свою костлявую руку с длинными ногтями в знак приветствия.       — Да, вы хотели со мной о чём-то поговорить, — ответив на рукопожатие, Кирен присаживается в кресло напротив.       — Именно. Для начала, я хотела бы провести с тобой небольшое анкетирование, чтобы убедиться в твоём состояние. Ты не против? — и, не дожидаясь согласия, начала доставать какие-то бланки. Где-то позади у двери, Кирен слышал, как шептались родители.       — Я не ожидала, что они объявятся так скоро. Не успели его забрать, как тут же в дверь стучатся.       — Успокойся. Это всего лишь консультация. Чем раньше, тем лучше.       — Но он же...       — Что же, приступим, — раздался звонкий голос Оливии, заглушавший окончание маминой фразы. — На все вопросы, пожалуйста, давай полные ответы. В какой лечебнице ты лежал?       — В Психиатрической лечебнице Св. Юсефа.       — Ты понимаешь, за что тебя поместили туда?       — Да.       — Отвечай развёрнуто, пожалуйста.       — Простите... — Кирен уже предчувствовал, что эта беседа будет не из приятных. Ещё и прожигающие его затылок взгляды родителей заставляли чувствовать себя не в своей тарелке. — Я был помещён туда, потому что моё состояние было не стабильным, в ходе чего я причинил себе вред.       — Как долго ты там пробыл?       — Два месяца, — после каждого ответа Оливия, не поднимая глаз, что-то помечала в бланке, оставляя пометки. Что именно, Кирен не мог увидеть.       — Как часто посещал коллективные занятия?       — Каждый день.       — Помогло? — чуть понизив голос, спросила женщина.       — Что? — на мгновение шариковая ручка остановилась, и их взгляды пересеклись. Она будто смотрела свысока на него, прищурив свои серые глаза. Хотя может это ему только показалось от волнения.       — Помогли занятия? Больше не хочется резать себя? — теперь Кирен чётко ощущал неприязнь, исходящую от этой женщины. Побыв несколько часов в кругу людей, которые не осуждали его, он успел позабыть, что теперь все на него будут смотреть именно так, как смотрит она.       — Что вы себе позволяете? — вступил в разговор отец, сделав несколько решительных шагов вперёд.       — Просто анкетирование, — непонимающе глянула на мужчину Оливия.       — Не могли бы вы как-нибудь переформулировать свои вопросы? — они сами боялись спрашивать Кирена о чём либо, и не хотели, чтобы чужие расспросы негативно сказались на их мальчике.       — Если вы вечно будете бояться, подбирая слова, лишь бы уберечь его лишний раз от расстройства, то лучше вам вообще не выпускать его из дому. По ту сторону двери люди похуже, чем я, — строгим тоном заключила Оливия.       — Знаете… — хотела было вставить своё слова мать, но была прервана решительным тоном сына.       — Всё в порядке. Вам не нужно волноваться, — в словах той женщины он услышал долю правды. Если он так и не смирится со своей участью, то ему придётся весьма несладко. — Продолжим.       Родители ничего не стали говорить против. И Оливия задала ещё несколько не совсем приятных вопросов. После чего выдала ему контракт, который он должен был подписать.       — Это контракт, выдающийся всем людям типа С, — они решили называть суицыдников более формально. — Там говорится о том, что тип С обязан год бесплатно трудиться на благо города и страны, на ряду с ПЖЧ. В случае отказа и неповиновения, будут приняты жестокие меры. Надеюсь ты будешь выполнять все требования, иначе лечебница станет твоим домом. Другими словами, ты никогда оттуда не выйдешь.       Кирен без вопросов подписал контракт. Он был вымотан разговором с этой напыщенной Оливией Лунг. Он не собирался увиливать от закона, поэтому перспектива пожизненного заключения в белых стенах не сильно пугала его.       — Отлично, — как только Кирен поставил последнюю подпись, Оливия собрала все бумаги. — Можешь начать с понедельника, то есть с завтрашнего дня. В этой бюллетени всё указано. На работу не опаздывать. И не думай об этом, как о каком-то наказании. После отработок ты сможешь вернуться к обычной жизни, — кинула она напоследок, закрывая за собою дверь.       К нормально жизни? Но Кирен то знал, что даже если после отработок с него не снимут метку типа С. Он до конца жизни в глазах других будет отбросом.