камни и море.

мир хосока похож на огромный гудящий механизм – хосок стоит на земле – красный песок – талый, выжженный, будто – он стоит на этой красной земле и смотрит в небо. его небо – оно кривое и изломанное, как и сам хосок – кривой и тоже изломанный, и этот огромный механизм – все вокруг взрывается – пурпурный хвост кометы – он проносится мимо, роняя в песок звезды – те с шипением гаснут. хосок часто замирает и смотрит в это пурпурное никуда, чувствуя, что уже он – он сам – пульсирует и взрывается – и появляется отчаянное – до боли – желание – бежать. бежать в голую стену на полной скорости – нестись вперед, отчаянно надеясь, что кто-нибудь – ну, хоть кто-нибудь – заметит, что этот кто-нибудь остановит, прекратит это безумное вращение. его мир похож на яркую картину – безумные подсолнухи под еще более безумным небом, но это ничего – это не так страшно – [страшно] хосок не может остановиться и останавливает себя сам одной безумной ночью, когда составы сталкиваются лбами, высекая пурпурные искры. останавливается. и мир больше не окрашен в пурпур – мир сам становится пурпуром и – его слабое слишком тело – всмятку. [мы как-то обгорели на солнце, а кожа слазит до сих пор] и ближе нельзя. – ближе нельзя. все, с кем знакомится хосок, сначала такие как – понимание и забота – а затем отталкивают, просто – пинком убирают с дороги, потому что – [калека] у хосока большие глаза, вечная горячка и слишком – слишком – широкие улыбки – бешенный пес с пеной у рта умоляет – кость. хосок – хосок уже давно не человек или хотя бы что-то вроде. когда ты наполовину – местами – металл – никому нет до тебя дела, потому что больше не можешь не то что – танцевать – ты подыхаешь от боли и даже не в своей хлипкой хибаре. тебя вновь и вновь корячит – от боли – кости в руке – железные штифты, ребра раздроблены – костями вовнутрь – в легкие насквозь, ноги – что же, больше не нужно прыгать между поездами, высекающими из-под колес пурпурные искры. хосок подыхает от боли и холода – черт, как же он ненавидит этот гребанный холод – тело отторгает металл – он все-таки не машина. и никому нет до него дела. хосок не жалуется. ему просто нужно выжить, вот только это – – ближе нельзя. рушит все. хосок в своем разрушенном, разобранном на запчасти мире пытается найти человека, который сможет – остановить – просто остановить его – словить за локоть за сантиметр от стены. хосоку и этого хватит. просто хватит шарахаться и смотреть своим чертовым – ближе нельзя – паническим, отчаянным, стоит только – рукав закатился, а по коже – шрамы – сплошные шрамы. хватит! прошу вас, хватит! – ближе нельзя. его персональный сигнал к отступлению, его персональный – ядерный взрыв. но хосок привык. хосок привык делать вид, что не слышит – я не слышу – и – продолжает жить – выживать. и когда в каком-то клубе к нему подводят мин юнги, хосок думает, хосок – блядь – знает, что все повторится, потому что его жизнь – долбанная виниловая пластинка – заезженная и поцарапанная – он наперед знает, что этот мин юнги – должен, обязан сейчас сказать. это чертово – ближе нельзя. и он не смог бы – со своими большими глазами за дурацкими стеклами очков, со своим дурацким телом – цепи наползают на грудь, туго обхватывая сердце – просто не смог бы. но мин юнги – слишком – отчаянно уставшая улыбка – слишком, чтобы ей верить. и этот уставший мин юнги протягивает ему свою руку – и ничего не происходит. и хосок впервые радуется, что человек напротив молчит. дальше – четыре года мучительного привыкания, потому что юнги – холод и влага. плавает посреди синего и голубого – ему нет дела до глупого хосока, гудящих механизмов и пурпура. ему одинаково плевать на все. ну, кроме намджуна, но у намджуна – сокджин, а хосоку и этого хватает. должно хватать. о большем он просить не может. не имеет права.