камни и море.

у хосока – вся жизнь шрамами. все тело шрамами, только лицо – чистое, нетронутое – наверное, чтобы было легче раз за разом и – в улыбках кривиться. хосок прячет – себя – в длинных свитерах и толстовках, вещах на размер – три – больше – и заматывает шею шарфами, потому что никто – никто не должен знать, что они вообще у него есть. хосок ненавидит холод, но весна-лето – ад. его персональный ад, когда на улицу не выйти, потому что – блядь, я подыхаю. и по ночам – очередная блядская толстовка и кепку пониже. благо, очередной минимаркет рядом. но жить как-то надо. жить надо хотя бы чуть-чуть. вот только это чуть-чуть – после полных клубов и обожания – не считается. он не плачет – этот этап пройден – он не страдает. просто болит. весь. в его студии, той студии, за которую он продолжает умудряться платить – нет зеркал – завешаны или разбиты – даже то, во всю стену, когда ночи долгие, ночи холодные, а по телу разливается огонь – мир начинает пульсировать и внезапно сжимается – до этих четырех стен. а сейчас не так. сейчас ему вроде бы даже нравится. и это – не так. и это – в четырех стенах. я заслужил. я заслужил. я заслужил. вся его жизнь сводится к установке – сон, еда, очередная подработка, где не нужно сильно отсвечивать – и всегда голову пониже, где мои сигареты? я закрываю себя. постепенно закрываю себя, чтобы было – не было – так больно. и ему уже вроде бы не во что – в кого – верить. у таких, как он, нет будущего – просто еще один – очередной год. так было долго – сон, еда, работа, вечно пустая пачка сигарет в вечно пустой студии на отшибе – пока – мин юнги. сначала просто на уровне – есть сигарета? – но постепенно – долгие вечера в подвальных клубах – и хосок чувствует, что скоро пропадет окончательно. и это все не то – этот юнги – с ним что-то не так. шрамы болят и чешутся. голова трещит, а в груди опять – отчаянно – ноет. на самом деле это нормально – нет в этом ничего сверхъестественного, просто хосок скучал – скучал по теплу – когда юнги хмуро отпихивает в сторону, залипая на заполненную кривыми крючками страницу – по доверию – когда мин юнги немного истерично срывается – обычно ближе к утру, потому что ему больше нечем крыть себя – по реальному общению. с мин юнги безопасно – он ничего не обещает, поэтому и не может – уйти. просто они иногда встречаются. просто они иногда выпивают. просто юнги ничего не говорит и – позволяет – чуточку ближе и еще немного, потому что ему это тоже вроде как надо. все как-то внезапно – слишком внезапно рушится, когда после долгой зимы – внезапно только для хосока – становится тепло, а юнги перестает появляться в – их – баре. становится слишком – до одури – тепло и опять-таки слишком быстро. хосок перестает появляться в баре тоже. а после – бездна. до дна – полгода. но в этот раз сложнее уговорить себя, что все вроде как в порядке, потому что они даже не друзья или что-то вроде – никто ничего никому не обещал. просто у хосока разыгралась паранойя. эта паранойя готова его сожрать. не нужно было быть – в очередной раз – таким наивным идиотом. вот только шрамы опять чешутся. тело скручивает от боли, а по окну ползут длинные тени – на улице сорок плюсом. тело горит – сознание в агонии. он срывает темную ткань с зеркал и с мазохистским удовольствием смотрит – на сеть уродливых полос на груди, на закрученные клубки по ногам и рукам – уродство. отвратительно. он смотрит на себя – [тебе больно? прекрасно] и понимает, что ждет теперь лишь себя. ожидание оказывается не слишком долгим. лезвие легко вгрызается в сеть лент на предплечье. от болевого шока – слишком, слишком глубоко – он теряет сознание. и это тоже – нормально. никто его не останавливает и он решает остановить сам себя – во второй раз. хосок приходит в себя уже в госпитале. он слышит знакомый голос и еще один – слишком строгий. чуть приоткрывает глаза, пытаясь понять, где он находится. опирается на руку и с шипением падает на подушки – юнги с какой-то болезненной улыбкой сообщает – – ты мудак. юнги сидит на краю кровати и хмурится. и первый порыв – облегчение – я ему нужен – исчезает. хосок болезненно кривится, оглядывая свое тело – шрамы просматриваются удивительно четко – даже четче, чем следовало бы – четче, чем он смел надеяться. он сжимается – пытается сжаться в комочек – здоровой – лишь относительно – рукой тянется к одеялу, пытаясь упаковать себя покачественние. хосоку страшно. хосоку больно. где-то в голове бьется – привычное до скрежета – все закономерно. так ведь надо? [не надо не надо не надо] хосок не знает, что ему говорить, да и уже нет особого смысла. если – когда – юнги встанет и уйдет, хосок поймет – попытается принять. другого выхода нет. разве что в окно. – ты неудачник. хосок вскидывает голову. юнги все еще серьезен и слишком – слишком – сосредоточен. – это ведь второй раз? кивок. – по всему телу? кивок. тишина. оглушающая. – живой. я волновался. и хочется помотать головой, подорваться с места – но уже не из-за того слепящего пурпура – и убежать. настолько быстро, как позволят ноги. бежать до хруста костей, до порванных – опять – сухожилий, бежать и бежать. юнги берет его за руку – холодную – вечно холодную и сжимает крепко-крепко, а хосоку страшно смотреть ему в глаза – там темно и черно. а затем шепчет – – ближе можно? и ловит кривящееся на выдохе – – и все-таки ты мудак, хосок. ты конченный мудак. и через паузу – вздох – – ты красивый. красивый. глупый и чертовски красивый хосок хочет поверить в сказку, в ту, где еще юнги с темными глазами. хочет – и у них еще четыре года, пока юнги ждет намджуна, а у того – сокджин. но это ничего. хосоку и этого хватит. просто с юнги хорошо. если не хорошо, то спокойно. юнги не боится чужих шрамов.