камни и море.

опять пасмурно. хосоку не то чтобы холодно, просто зябко как-то. небо – белесая пелена с сероватыми разводами, под ногами чавкающая жижа из растаявшего опять снега. хосок натягивает капюшон почти на глаза, наматывает шарф поплотнее и запахивает свою потертую кожанку. под ногами вязкая жижа и ботинки опять промокли – насквозь, но это никого не волнует. никого не волнует, сколько хосок спал – не спал – за последние пару дней или что он ел – два дня назад рамен, который приготовил чжонкук, а юнги заставил проглотить. хосок откровенно говоря заебался, но на это тоже всем плевать. на очередную временную работу он заходит с черного хода. мимо кухни проскакивает почти бегом – там много людей и пряных запахов – от обоих хосока сейчас подташнивает. раздевалка. вытаскивает из шкафчика чимина теплый свитер и натягивает его под кожанку – чимин обидится и опять будет дуться следующие несколько смен, но зато теплее. неулыбчивый директор возникает в дверях, когда хосок уже собирается изобразить трудовой энтузиазм. – ты опоздал. хмурая довольно констатация, а хосок улыбается – добро и приветливо, так, как он умеет, надеясь, что ему не впаяют очередной блядский штраф. – заказы уже поступали? все с той же улыбкой тянет он, просительно заглядывая в глаза мужчине. тот цокает языком и цедит – – иди работать. хосок забирает пачку заказов на кухне и садится на старенькую развалину – мопед, который собирается развалиться уже на этой неделе. на улице пасмурно. не то чтобы хосоку было холодно, просто зябко немного – накапывает противный моросящий дождь. с зимой и такой вот поздней осенью всегда так – всегда сплошные паузы в работе и перемотки с деньгами – работы все меньше, денег нужно все больше, потому что за тепло нужно платить. да и к зиме тело начинает подводить – простуда и слабость, шрамы чешутся и болят и хочется повесится над плинтусом. хосок постепенно замерзает. эта осень – слишком – отчаянно долгая для вечно холодного хосока. и – хорошо бы не сдохнуть. он обещал юнги – до рождества. обещал. а юнги ему – нет. он из тех людей, у кого на груди табличка разве что не иллюминацией – ‘умрет молодым’ смена заканчивается почти ночью. хосок благополучно запихивает в шкафчик чимина его свитер и очень надеется, что тот и не заметит временной пропажи. смена заканчивается и уже вроде как пора домой . у хосока слипаются глаза – спать не хочется, хочется закрыть глаза и не проснуться, спина болит и монотонно ноет, а еще голова кружится немного – блядское переутомление, но он упрямо идет к остановке – ночью все почти хорошо. ночью можно сделать вид, что все просто отлично. ночью может даже начать казаться, что ты что-то значишь, хотя бы для самого себя. неоновые вывески над головой, матовый свет фонарей и яркие огни тормозящих машин – город глухой, хосок хочет оглохнуть. автобус приходит по расписанию, хосок ковыляет по пустому салону и роняет свою тушку у окна. так всегда – сначала пусто, но ближе к концу поездки в салоне появляется еще парочка таких же усталых полуночников. гул мотора убаюкивает, хосок почти сразу проигрывает сонливости – ему ничего не снится, только слышно ровное гудение извне. дома тихо и как-то пусто. чжонкук пропадает где-то, юнги валяется на футоне – от него пахнет сигаретами – намджун так и не смог справиться с очередной хреновой привычкой и кофе – сокджин отыгрывается в полной мере за то – растворимый и чайный листик на поверхности. от хосока пахнет только влагой и уличной копотью, он валится на юнги, а тот только болезненно шипит, когда тот возится, пытаясь устроиться удобнее. юнги пребывает в странном настроении – полная уверенность в том, что все вроде как хорошо – а еще в конечности этого – хорошо. но сделать ничего уже вроде как нельзя, поэтому – пускай. ему уже надоело прятаться и догонять. поэтому он на диване – пытается пошевелить затекшей ногой, немного сгибает другую – ему тепло и дышать сложно – хосок лежит сверху, а юнги отмечает это как-то оторвано и безотносительно. по комнате пробегают яркие огоньки фар, окно нараспашку и вроде как – сыро и как-то зябко – он поднимает руку и тянет хосока за прядь все еще влажных волос – юнги лежит на футоне, а хосок на нем сверху и делать ничего не хочется. просто хосок убитый немного последние месяца два-три – он голодный и уставший, а то яблоко, которое сунул ему в руки чжонкук с утра – больно упирается юнги под ребра – хосок так его и не съел и ругаться уже вроде как бесполезно, но все равно как бы нужно. – эй, хосок, тебе нужно переодеться и поесть. юнги гладит его по волосам, чуть сдавливает шею и пробегает пальцами по плечам – болезненно ноют, хосок тихо выдыхает, елозит и вроде как пытается открыть глаза, но больше из его телодвижений не следует ничего. – давай после рождества переедем в новый дом? внезапно хрипит хосок куда-то юнги в плечо, а затем поднимает голову и заглядывает в глаза. юнги взгляд не отводит, только смотрит чуточку грустно и кивает – хосок ему не то чтобы верит, но в синтаксические конструкции и его улыбки – и того меньше. – найдем дом поближе к морю. вместе. – а чжонкук? теперь уже хосок невесело улыбается и щелкает юнги по лбу, а затем прячет лицо – утыкается лбом в чужое плечо и затихает ненадолго. эта осень – слишком – отчаянно долгая для вечно холодного хосока. и – хорошо бы не сдохнуть. но он обещал юнги – до рождества. обещал. а юнги ему – нет. он из тех людей, у кого на груди табличка разве что не иллюминацией – ‘умрет молодым’ и в такие ночи это чувствуется еще более отчетливо.