камни и море.

юнги не спрашивает, откуда намджун взял новую машину. юнги вообще ничего не спрашивает – у намджуна больные глаза и резкий голос, а еще он – кажется – собирается ударить хосока, который опирается лопатками на стену и смотрит холодно и безразлично. – ты мне нужен. хрипит намджун и почти тащит юнги за собой. хосок от стены так и не отлепляется – продолжает пялиться на раскоряченный прямоугольник, пока в коридоре не появляется заспанный чжонкук и не обхватывает поперек груди – и сразу становится легче – хосок забыл, что нужно дышать. юнги смотрит в окно – пустые луга и поля, заросшие мятой и клевером, но это весной – а сейчас бледный неон слякотного покрывала – бесконечное белесое море. такое море – безмятежность, а вот намджун – нет. он поминутно оглядывается на юнги – и все это уже, кажется, было, но – в салоне пахнет берли и кофейными зернами – намджун курит в раскрытое окно – в машине обивка уже окончательно пропиталась сигаретным дымом. юнги все смотрит в окно и чувствует, что – кажется – засыпает, шепчет через полудрему – – не волнуйся. намджун оглядывается на юнги почти панически, а тот уже забывается во сне. и нет, он не то чтобы волнуется, просто что-то забивает грудь – камнями – не дает вздохнуть, а потому – они едут к морю. теперь уже к настоящему, а не на пустую набережную. и намджун не то чтобы спешит – сокджин сказал бы, что он поступает кощунственно – но намджуну плевать, он не пытается выжать из машины все, что та может, просто – мягкий, уверенный ход, легкость контроля и управления – шины упруго скользят по чуть обмерзшему покрытию. юнги просыпается медленно, не сразу понимая, где именно он находится. потягивается, задевая стаканчик с холодным кофе. намджун – что удивительно – успевает его подхватить, но несколько темных капель уже растекаются пятнами по светлой ткани джинс. – прости. юнги виновато улыбается, а намджун пожимает плечами – обычно бывало наоборот, а тут – теперь так. он все смотрит на чертов пластиковый стаканчик – салон провонялся кофе, его квартира пропахла им же. сокджин. сокджин, который пьет кофе хронически и даже не потому, что нажать на кнопочку на кофеварке проще, чем заваривать чай. сокджин любит медленно и вдумчиво – высокая турка и пряности – корица. он пьет кофе на завтрак – вместо завтрака, чашку за чашкой на работе – в этом намджун почему-то совершенно уверен, и уже после – дома – долго и с наслаждением. вот и сегодня ночью-утром – сокджин и горячая жидкость обжигает небо, когда намджун – намджун уходит утром, а сокджин заваривает чашечку ароматного кофе. квартирный холод морозит голые плечи, намджун тянется к привычным сигаретам, а сокджин все также недовольно морщится. спрашивает только – – почему ты уходишь так рано? и почти не ожидая ответа – – надень шарф. утром всегда холодно. а намджун смотрит на него и отчаянно – до боли – прости. сокджин провожает его утром, дает ключи от своей машины, а затем дверь – на два оборота с паническим почти – теперь так будет всегда . а внутри все рвалось и билось, а сокджин все заливал это кофе. намджун ушел утром, а сокджин просто закрыл за ним дверь. а теперь – за окном поля и редкие островки крошечных домиков прячутся в тенях ветряных мельниц. проселочная дорога тянется к небу, горит экран навигатора. тяжелые лопасти разрезают ночной воздух и тихо – шелестяще как-то – шумят. этот ненавязчивый шум фоном странно напоминает – море, детство, летние фейерверки и скалы на побережье. и тогда эти истуканы были еще деревянными, и тогда эти истуканы казались еще гигантскими, а сейчас намджун вырос, наверное, потому что лопасти – пластик и металл и к небу они больше не тянутся. – почти приехали. юнги так и не спросил – куда, скорее почувствовал – море. и если верить горящему экрану, то уже минут через десять. а намджун вдыхает – пытается вдохнуть – и ему все кажется, что это море – что юнги пахнет также – соль и влага – утонувший в море человек – у намджуна нет спасательного круга. море оказывается почти черным. они некоторое время сидят в салоне, а затем юнги первым распахивает дверцу. тело одеревенело – как те старинные истуканы – вяло ноют мышцы и прошивают ноги судорогой. их море черное – с огоньками звезд, которые в нем с тихим шипением гаснут, рассыпаясь по поверхности. юнги замирает на берегу, намджун все никак не отцепит руки от руля – только вдыхает – дышать морем легче – легкие забивает солью, вытравливая ненавистный почти – арабика – намджун тянется к шее, дрожащими руками пытается сорвать шарф и ладонями на горло – дышу. я могу дышать . выходит из машины, стягивает с плеч куртку и бросает ее на каменистый берег – мелкая галька, бросает и опускается следом, зябко обхватывая плечи руками и скрещивая ноги, а юнги – юнги уже стягивает стоптанные ботинки и оглядывается на намджуна. намджун сидит на берегу и жадно глотает воздух, а юнги – немного пьяный от странных, перебивчивых эмоций – заходит в воду. пятки кусает холодная вода, белесая пена поднимается к щиколоткам, а затем заглатывает колени. штаны мгновенно намокают и липнут к коже, а юнги заходит все глубже. каждый шаг и вокруг расходятся неровные круги – перечеркиваются практически мгновенно тихо шуршащими волнами. юнги опять давит ассоциация – я по колено в звездной бездне. он с восторгом почти смотрит, как от каждого его движения яркие огоньки созвездий ломаются в лунную труху и рассыпаются – смешиваются с новыми и оплетают нитями его продрогшее тело. и опять – я хочу выпить это – звездное . и тянется руками – зачерпывает ладонями звезды, а они утекают сквозь пальцы серебряными переменчивыми потоками – серебро срывается в черноту. – юнги, возвращайся! замерзнешь окончательно! а это уже намджун с берега. юнги ностальгически оглядывает – море – волна безнадежно бросается на берег, оставляя пенный след. и намджун. намджун с больными глазами и резким голосом. [господи, что они здесь делают?] юнги возвращается на берег. волна бросается следом. он так и не выпил это – звездное.