Королевство

      В слюдяное окно колотил дождь. В тишине уборной гулко отзывались далёкие раскаты грома, и пламя свечи дёргалось от резкого ветра, который то и дело задувал в щель под ставенкой. Неровные тени плясали на изрезанных бёдрах и прятались в уголках ткани исподней рубашки. Микки сидел у горячей, только что набранной кадушки с водой. Прислонившись к ней спиной, с упоением вкушал жгучую боль от нагревшихся чугунных обручей. Осталось только полоснуть себя лезвием несколько раз — и пройдёт. Всё пройдёт; дыра в груди затянется алой кровью из его телес, подсохнет и успокоится. Главное — не ковырять, чтобы не саднило в самый неподходящий момент. Хорошие были лезвия у мастерового, что открыл лавку у крепостной стены после Революции. Острое, с отдельным тоненьким, как иголка, кончиком с одной стороны. Таким можно и вензеля накарябать. Или имя. Его Величество запретил произносить своё имя, но никто не запретит Микки вырезать его у себя на ляжке, так? Микки зашипел, разминая кисть, на которую неосторожно свалился перед королём. Но как только лезвие впилось в кожу бёдер, боль ушла из руки — и из-под сердца тоже. Махнула в ногу, вынырнула на поверхность кожи, разлившись маковым цветом по розовым шрамам. И — изумруд, играется, искрится. Идиот. Е — ест поедом, ебёт страстно. Единственный. Н — нежный, наивный, несмышлёныш. Навеки… Микки заколотил себя лезвием, уже не разбирая, куда бьёт. Остановился он только тогда, когда на ногах не осталось живого места. Злые слёзы застилали глаза, текли по щекам и падали на искромсанную кожу, и её щипало — особенно там, где краснели три любимых буквы. Жалко чулки — новые, тончайшей выделки и с кружевами. Впрочем, зачем эти милые кружева, если Его Величество больше не придёт? Опомнился он ближе к вечеру. Поднялся на ноги, вытер слёзы рукавом и вздохнул, оперевшись на бортик давно остывшей кади. В груди уже не свербило — боль ушла, оставив только ломоту в костях и досадный зуд на бёдрах. Он не злился на короля, как тихо злился на всех альф, что поднимали на него руку. Его Величество можно было понять. Взращен тепличным цветочком под крылом у нянечек, не знал ни горя, ни забот, а потом одно за одним потрясения — тут у самого Бога, которому он поклонялся, маковка накренится. Наверное, не стоило Микки к нему лезть сегодня. Нужно было по-умному выждать. Сам виноват, только хуже сделал. Микки тёр болящие ляжки, стоя в кадушке, и ему казалось, что время, когда он может быть счастлив, вместе с остывшей водой утекало сквозь пальцы. Больше всего на свете он хотел задержать его. Бессонными ночами возле короля уговаривал солнце, чтобы не вставало. Дай, солнце, надышаться палевой кожей в рыжих смешинках, перетрогать тонкую кожу угловатых плеч, дай наглядеться на вздёрнутый, забавно сопящий во сне нос, разрисовать невесомыми касаниями линии тяжёлых, уже не мальчишеских черт. Микки торопился жить, прося у солнца ещё минуту, но солнце не внимало его просьбам и неумолимо забиралось в окна, будило молодого короля… Микки нравилось, что после лезвий он ни о чём более не мог думать, кроме как о том, чтобы не чесать больные места. Проковылял к трюмо, залепил порезы мукой и пудрой. Снова подкрасил губы, приоделся, сел и стал ждать. Смутная надежда на то, что Его Величество передумает, затеплилась в нём спасительным огоньком. Не впервой король прогонял его, не привыкать ему было и к пощёчинам. Глупость какая, успокоится да вернётся. Не может не вернуться; ведь Микки помнил, как ласковы были его руки. Микки помнил, с каким вожделением он смотрел на него. Помнил, как хихикали служки с поварятами, когда он шмыгал на кухню за кусочком тортика. Помнил многозначительные переглядки и ухмылки знакомых омег и высокопоставленных альф, когда пробирался в блядюшник и, прежде чем зайти за ширму, случайно попадался кому-нибудь на глаза. «Глянь-ка, королевский потаскун». «Чистенький какой, не зря под королевича ложится». «Опа, шлюха короля». Микки млел, едва скрывая довольную ухмылку. Ни про кого больше так не говорили. Значит, Его Величество больше ни с кем не спал. Ну, кроме своей жены. Но ведь он сказал, что на жену ему наплевать, так? Да и не ко двору она сейчас, после своего папаши. Мало ли, день не задался, потому и разгневался в ответ на дерзость. Ничего, это бывает. Это пройдёт, и молодой красивый король вернётся к Микки, и будет ещё ласковее, чем прежде. Поцелует крепко да уложит на шелковую постель… Из тёплых грёз его вырвал стук в дверь. Микки открыл глаза и вскочил с кровати. Ну вот же! Даже не заметил, как пролетело время, и заснул, а он тут как тут. Подлетев к двери, Микки услышал второй стук, настойчивый и раздражённый, и разочарованно приник лбом к каменной кладке стены. Так стучал только один человек, и то был не король. — Чего такой смурной? Не рад, что ли? — лорд Говард мрачно покосился на Микки. Прошагав в покои и оставив за собой грязные следы, он скинул мокрый плащ на только что застеленное чистыми простынями ложе. — Рад, Ваша Светлость. Простите, не ждал. — Это верно. Ты нынче другого ждёшь, — лорд подмигнул ему, и в хитрых маслянистых глазках заиграли похабные искорки. Грузно плюхнувшись в бархатное кресло, он отхаркался и махнул Микки рукой. Микки сел у ног лорда, снял сапоги с отёкших ног, едва сдержав рвотный позыв. Отвык: у Его Величества ступни большие и белые, с аккуратными ногтями и чувствительными лодыжками. Микки даже забыл, как пахла грязь, застрявшая в перепонках между пальцев на давно немытых ногах. Какая досада — считанные дни тому назад в этом кресле сидел король, и Микки внимал его сладким стонам и трепетал, вылизывая нежное местечко у самой головки… — Повстанцы в конец обнаглели. Сегодня у Южных ворот поймали свору — целой дюжиной там шарились, представляешь? Давай-ка, тащи воду, — лорд дёрнул ногой, в которой Микки ковырялся, доставая блошек из поросли волос на пальцах. — Ну что ты там копаешься? Шевелись. Сходив за водой и полотенцами, Микки вернулся к лорду и цыкнул про себя, увидев, как тот грыз ногти. Каждый раз уговаривал обрезать: Говард царапал его за бока, когда трахал, и Микки приходилось изо всех сил тереться уксусом. Мало ли какая хворь под ногтями! Лорд не верил и только кричал на Микки, чтоб не умничал и поменьше «книжек чародейских» читал. — Что, жалует тебя королевич? — прошамкал Говард. Развалившись в кресле, он сипел от удовольствия: Микки мял ему ноги и обтирал мокрым полотенцем, счищая грязь в тазик. — Слышал, ты хорошо справляешься. — Слухи верны, Ваша Светлость, — натужно улыбнулся Микки. — А что так невесело? Случилось чего? — взгляд лорда упал на запудренную коленку Микки, что невовремя высунулась из-под чулка. — Опять себя режешь? — Ни в коем случае, Ваша Светлость, — соврал Микки. Продолжая как ни в чём ни бывало мыть ноги лорда, он поддел задравшуюся рубашку локтем, чтобы пола скрыла колено. — Были с его Величеством на конной прогулке, упал с лошади и оцарапался. — Ладно, — быстро смирился Говард, чтобы задать следующий вопрос, на который Микки так не желал отвечать: — Ты скажи лучше, когда праздновать? — Думаю, через месяц… Полтора, Ваша Светлость, — тихо пробормотал Микки и съёжился в ожидании оплеухи. — Это что, до сентября ждать? Почему так долго?! Говард сверлил его вопросительным взглядом, и тогда Микки зажмурился на секунду, пытаясь собрать мысли в кучу. — Я очень осторожен. Думаю, никто меня и Вас не заподозрит, если Его Величеству станет лучше на какое-то время, а потом он снова сляжет. Ведь так часто бывает в болезни, — Микки поднял голову и взглянул на лорда честными глазами. — Разве я не прав, Ваша Светлость? Лорд сморгнул и почесал бритый, заплывший жиром подбородок, блуждая взглядом по стенам покоев. — Ну, впрочем, оно-то верно ты говоришь… Так и быть. Тише едешь — дальше будешь. Пущай оклемается, а потом мы его, — и он, кровожадно ухмыльнувшись, хлопнул кулаком по ладони; Микки вздрогнул. — Какой ты смекалистый всё-таки, — Говард потрепал его по щеке. — Право дело, паскуды в Парламенте трещали на днях, мол, омежка ненасытный заморит королевича, да. Ну вот, а мы им — фигу, — и лорд расплылся в гнилой улыбке. Подгадав момент, Микки счёл уместным спросить то, что его волновало с самого утра: — Ему действительно настолько плохо? — Конечно, шатается по дворцу и каждый день падает без чувств, пеной захлёбывается, — усмехнулся Говард. — Лягушатников-послов третьего дня чуть не расплющил, свалился на них, заморышей, да как почал колотиться башкой о пол. А те как заверещат на своём лягушачьем: «Айде-нуа! Айде-нуа!» Время, остановись. Пощади, дай пожить. Микки уставился в мутную, чёрную от грязи воду, усеянную дохлыми блохами, и тупо слушал надсадный хохот Говарда. Между трюмо и комодом был спрятан нож. Нож острый, хорошо заточенный. Хватит один раз полоснуть… Микки отмёл назойливую мысль, подавив вспыхнувшую некстати злость. Омега прикончит своего господина — ситуация не такая уж и редкая в нынешние времена, однако всё же из ряда вон. Ничего хорошего за этим его не ждало; даже если открыться Иену и попросить помощи, остальные милорды этого просто так не оставят. Король навряд ли спасёт его задницу, замарайся он кровью достопочтенного альфы. Да и самому Иену от этого лучше не станет. Говард точно действовал не один; не он, так другой провернёт дело. Видимо, на сей развилке Микки оставалось лишь молча терпеть, ожидая конца… — Ты здесь? — Говард пощёлкал пальцами у него перед носом. — Простите, Ваша Светлость. — Давай, убери это всё и потешь меня, — кивком головы лорд указал на свой пах. «Паскуда ты старая, бес в ребро», — выругался Микки про себя. Поднявшись с тазиком в руках, он повёл плечом и сказал: — Его Величество просил больше ни с кем… Не сочтите за дерзость, я лишь боюсь, это может помешать делу. — Да-а? — протянул Говард с сальной ухмылкой. — Значит, ты и правда его зацепил. Правда, что ли, только к тебе шастает? — Правда, Ваша Светлость, — Микки невольно улыбнулся. — А ты не улыбайся, — резко осадил его лорд. — Думаешь, не вижу, как тебя плющит? Тихенький стал, всё витаешь. Не строй себе воздушных замков, Микки. Настоящий замок-то получше будет, как думаешь? — О чём Вы говорите, Ваша Светлость? — Сосредоточься, вот о чём. Если красиво исполнишь, отпишу тебе поместье в Саффолке. Будешь графом. Микки вытаращил глаза. О своём доме он мечтал, сколько себя помнил, и дело было не в крыше и стенах, а в том, чтобы быть самому себе хозяином. Можно будет спать, сколько захочешь, кататься на лошадях, выйти пострелять из арбалета в любое время, ни у кого не спросясь и не оглядываясь на стражников-альфачей — и наконец-то научиться попадать в цель. Можно будет устроить музыку, хоть оркестр держать — кто запретит? Разодеться в парчу и созвать бал… На котором не будет Его Величества. Да и много ещё кого. Сэнди, например. И Принцессы. И Лилит. Поместье, целое графское поместье! Хозяйство, титул, деньги, крестьяне, слуги — будут в ножки кланяться да величать «Вашей Светлостью», и ни один не заикнётся, мол, фи, омега. Всем наплевать, какой ты масти, если у тебя есть гербовая бумажка на владение землёй и пара графских орденов. Вон, Сэмми вообще Парламент возглавляет. Мало того, что омега, так ещё и внебрачная ублюдица, и ничего. Палата Лордов, конечно, может повозмущаться, но Говард это уладит — в конце концов, земля его, и пока он был жив, Микки точно ничего не грозило. Его разум возрадовался, а где-то глубоко под грудью, в самой середине заныло, заурчало что-то неприятное, скользкое и мерзкое. Микки опустился на колени, расцеловал морщинистые руки лорда, подавив зудящую тошноту. — Доволен? — Очень. Положитесь на меня, Ваша Светлость, я не подведу, — Микки повторял и повторял, будто в угаре, будто пытаясь убедить самого себя: да, не подведёшь. Загубишь, растопчешь, порвёшь собственными руками то, от чего спину сводит мурашками, а душа — если она вообще у него была — неслась ввысь, куда-то под пыль балдахина. Только балдахин и скрывал его со своими ненужными, неуместными, дурацкими чувствами, и казалось, что, может быть, если король попросит своего Бога, то балдахин упадёт на них, скроет обоих, и так возлежат они, навеки упившись друг другом, и тогда не нужно будет умирать. — Молодец. А теперь, — лорд Говард указал себе на промежность, — приступай и не выёживайся. Если что, выкрутишься. Ты ведь умеешь… Микки в ответ тоскливо поёжился, расстёгивая пуговицы на ширинке Говарда, и натянул покорную улыбку.

♚♚♚

В покои королевы Иен тащился, как на казнь. Отяжелевшее тело едва слушалось; болела голова и горло, пальцы не желали сгибаться, и Иен не смог даже удержать чарку с вином — Лэйле пришлось весь ужин придерживать её. Переступив порог, он почти ослеп от света. Глаза изрезало яркими всполохами свеч. Зажмурившись и прикрывшись ладонью, Иен огляделся. Их тут было полсотни, не меньше — только один угол темнел, и в том углу сидела Женева. Увидев Иена, она закуталась в блеклую шаль и отвернулась. Иен, кряхтя и шаркая ногами по полу, устало прошёл на середину комнаты и встал перед женой. Когда-то он навещал её каждый вторник и четверг, и жена, румяная от смущения, встречала его радостно. Сейчас Иен даже не знал, что сказать ей, бесцветной, холодной и поникшей. — Женева. Королева молчала, поджав губы и глядя перед собой — и в никуда. Свеча на стене за ней зарокотала недобрым треском, осветив всклокоченную прядь волос на макушке. — Почему до сих пор не спишь? — Даже не знаю. Может, потому что мой отец резко впал в немилость Вашему Величеству. — Ты должна понять, что я не мог поступить иначе, — Иен проковылял к кровати и присел на краешек, словно гость. Через створку распахнутого окна просачивался холод; Иен поёжился, краем глаза взглянув на жену. — Знаешь, вчера я имела честь пообщаться с обеими Палатами, и у меня возникло чувство, что мой отец был единственным в этом гадюшнике, кто стоял за тебя горой. — Ты ходила в Парламент? Зачем? — опешил Иен. — Кто-то же должен, раз ты своим обязанностям предпочитаешь компанию дворцовой потаскушки, — Женева взглянула на него, сверкнув глазами. Снова вскипела кровь. Иен сам не знал, почему злился. Разве то была не правда? — Следи за языком, женщина, — отчеканил он. — Ты уже большой мальчик. Сам выбираешь, с кем тебе водиться. Тебе теперь омежки за милую душу, а Сеймуры, видимо, в подмётки не годятся. — Женева, он предал меня! — Это тебе повстанец напел?! — Королева вскочила с места и подлетела к нему. Губы её тряслись от ярости. — Или та сволочь, к которой ты ночами таскаешься? Иен молча уставился на неё, не в силах что-то сказать. — Что, порешили? Родит тебе наследничка? — Я исповедовался сегодня. Господь вразумил меня, теперь всё будет по-другому, — только и смог пролепетать Иен в ответ. — Давай постараемся, — произнёс он вдогонку. Женева посмотрела на него с плохо скрываемым отвращением. Пока слуги раздевали их, Иен смотрел на заплаканную жену в тишине покоев, разглядывал мебель, окружавшую её, и всё тут казалось ему неуютным. Свечи горели слишком ярко, тепло камина не жгло разморенную спину, и худосочная супруга в ночной рубашке холодно смотрела на него. Не бросала кокетливых взглядов, не улыбалась так сладко, оттягивая белый чулок. Не моргала, не трепетала, не задыхалась под его поцелуями, её плечи и ладони были как камень, и волосы её не ласкали рук и не отливали блеском — колючие, чересчур длинные и похожие на солому, они застревали в пальцах и безбожно раздражали. — Вот и постарались, — Женева разочарованно вздохнула, скосившись на вялый уд. — Сейчас всё получится. Погаси свет! Служанка за высокой непроницаемой ширмой закопошилась и, низко опустив голову, чтобы не смотреть на обнажённую королевскую чету, пробежалась по углам, затушила свечи и метнулась в дверь. В полутьме представить на месте холодной жены покорного и тёплого омегу было гораздо проще. Наклонившись к её телу, Иен прикрыл глаза и потёрся промежностью о её бедро. Только уд начал крепчать, как Женева пискнула: — Ты мне ногу отдавил. Её голос мгновенно напомнил Иену, что перед ним не тот самый омега. Наваждение ушло, вместе с ним и желание. Иен открыл глаза, и на него смотрела всё та же жена. Блеклые волосы почти слились с белизной подушки. От прикосновения к ровно заправленным простыням по спине шёл холод. Иен зажмурился на секунду. Вот Микки полуголый разгуливает по покоям с бокалом в руках. Вот, склонив голову на бок так, что чёлка мягкой волной падает на лоб, ложится на живот; горячая спина его плавно перетекает под грудью, плотные белые ляжки щекочут нижние жилы, и что-то, кажется, получается. Получается ведь? — Женева. — Что? — Перевернись. Грех-то какой — брать жену в бесовских позах... Но как иначе? Жмурясь от стыда, Иен думал: ничего, со временем образуется. Пока что лучше спать с женой, как с омегой. Вот так сзади, чтобы попа липла к сраму, чтобы мокро и горячо… А дальше, как привыкнет, можно будет снова начать читать канон. Но и это не помогло. Срамной уд совсем завял, и пока он пытался вставить полудохлого чёрта в жену, Женева, что лежала на животе бревном, время от времени хныкала. — Да вставь ты уже! — Замолчи, ты меня сбиваешь, — пропыхтел Иен. После нескольких попыток жена отпихнула его, поднялась и, дёрнув на себя одеяло, отошла к окну. — Что ты делаешь, женщина?! — Уйди, Иен. — Всё из-за тебя. Если бы ты молчала, всё бы получилось, — пробурчал Иен. — Вина принеси! Женева вытирала лицо и шмыгала. Иен, разозлённый донельзя, выхватил из рук служанки открытую бутылку, которую та не успела разлить по бокалам. Сев на постели, он выдул из горла добрую половину. Прав был святой отец, научая его, что от баб и омег одно лихо да пагуба. — Зачем ты пьёшь? — Поможет. — Ничего тебе уже не поможет! Ты гадкий! Думаешь, я хочу делить с тобой ложе после того, что ты сделал с моим отцом?! Иену показалось, что в глазах королевы он увидел дьявола — настолько страшными они были. В них плескалась такая ярость, какой он доселе не видывал никогда. — Ты топишь не только меня, Иен, — сквозь зубы сказала она. — Ты топишь себя в первую очередь. Он не понял её слов. Вино уже не казалось кислым, дало в голову, и мутная пелена встала перед глазами, а за ней хорошо просматривалась маленькая, сгорбившаяся в кресле жена, которую он не хотел. Сегодня Иен точно не сможет к ней прикоснуться. Разглядывая в полутьме её завернутую в одеяло фигуру, он тупо ждал, пока она приблизится и что-нибудь сделает; что — Иена уже не волновало, и всё же стало не по себе, когда она выхватила у него полупустую бутылку и швырнула её на середину ковра. — Кто бы ни натравил тебя на герцога, они сделали это нарочно. Судя по всему, они своё получат. Или может, ты надеешься, что когда этот потаскун родит тебе бастарда, двор примет его на троне после тебя? Ты вообще о чём-нибудь думаешь, Иен? Иен по-прежнему молча вглядывался в пустоту её лица, не в силах разглядеть хоть что-нибудь, о чём она говорила. Как поговаривал пьяный отец на редких балах, где Иену разрешали побыть — истина в вине. Что ему святой отец, раз тело не слушалось? Что ему эти увещевания, коль уж сам Бог отгораживал его от противной женщины? А ведь раньше он думал, что слаб душой. Теперь оказалось, что слабостью было сидеть здесь и слушать, как жена распиналась перед ним, желая ему адских мук и позорного забвения. — Ты, дочь предателя, не смеешь так со мной разговаривать, — выдавил он. — Я твоя законная жена. Детство в панталонах заиграло? Вперёд. Омежка разродится выблядком, Парламент тут же сдаст тебя Папе, а Папа подаст жалобу в церковный суд. И что потом? Потом прибежишь ко мне плакаться. Обратно запросишься, на мировую пойдёшь. А знаешь, почему тебе придётся со мной договариваться? Потому что я чиста перед тобой и перед Богом. Ни церковь, ни папа не дадут тебе развода со мной, и только моя честь сможет удержать на троне твою жалкую задницу. Только в моём чреве — слышишь меня? — только во мне, Иен, созреет твоё будущее… Иен не мог больше вынести. Шатаясь, он встал с постели, поднял выброшенную женой бутыль. Вино пролилось на ковёр, обагрив его белый мех; в бутыли оставалось ещё прилично. Не посмотрев на подоспевшую служанку, что-то промямлившую ему в спину, он оправил исподнюю рубашку и на усталых ногах вышел вон из покоев королевы.

♚♚♚

Иен сам не знал, зачем стучал. У него же был ключ от покоев Микки — точно, где-то в нагрудном кармане. Иен пошарил рукой, но ничего не нашёл. Может, в другом дублете, или служанка вынула и отдала ключнице, или он вообще его потерял. За дверью молчали; наверное, не откроет. Вот был бы ключ, сам бы зашёл и посмотрел. Но ключа не было. Потерял, точно потерял. Не зайти больше к омеге… Стражник на углу с перепугу дёрнулся, когда Иен швырнул ему под ноги опустевшую бутыль, и она разлетелась вдребезги. Бессильно прислонившись лбом к холодной чугунной двери, Иен постучал ещё раз — и снова напрасно. Его охватила паника; он заколотил изо всех сил, ободрав руку о шляпки гвоздей у скважины. Глухо бухнул засов. Дверь приоткрылась медленно, почти беззвучно. В тёмном проёме за цепочкой показалось заспанное и удивлённое лицо Микки. Правая щека у него припухла и покраснела. — Ваше Величество, — пробормотал он, приладив чёлку на правый бок одним быстрым движением. Его тихая вежливость бросила Иена в краску. Сняв цепочку и распахнув дверь, Микки преклонил голову, чуть-чуть повернулся, не поднимая глаз, и осторожным движением руки пригласил его к себе. Всё по этикету — без лишнего подхалимства, но с должным уважением — всё, как подобается доброму придворному, который будто извинялся за кусочек внимания, что посмел урвать у короля. Учтивый, покладистый и мягкий даже с виду — а про красоту его тела, скрывавшегося под длинной исподней сорочицей, можно было слагать баллады. Иен не смог бы найти в нём недостатки, кроме одного. Он был омегой. Омеги не ходили под Богом и царства Божьего не наследовали. Омега сам по себе прихвостень дьявола — селит разврат во дворце, бунтует в деревне и окапывается в лесах, самовольно присвоив священное. Вот только сейчас Иену думалось, что войдя к омеге в покои, он вошёл в землю обетованную, хранилище веселия и радости, божье место, колыбель его измученной души. Горели свечи, и воздух золотился благовонной пылью, и омега, покорно склонив голову, цвёл перед ним в своей прелести, и вот ещё чуть-чуть — и райские птицы запели бы над головой. Здесь было не то, что у жены. Здесь было спокойно, тепло и ласково. Иен позволил себя раздеть, уселся в пододвинутое кресло и размяк, глядя на Микки. Тот не мешкая встал перед ним, опустив глаза. Чёлка прикрыла синяк, что Иен успел заметить на пороге. — Я рад, что Ваше Величество соизволили почтить меня своим вниманием. — Я тоже рад, — проговорил Иен. — Утешь меня? — Разумеется, — с этими словами Микки медленно сел на колени. Свет упал на его лицо, и припухлость на щеке под чёлкой стало видно чуть лучше. — Но прежде всего я хотел бы попросить прощения. Недавно я проявил немыслимую дерзость по отношению к Вам. Пожалуйста, простите меня. Иен слегка прищурился, вглядываясь в правую сторону его лица. Стыд неприятным комком подступил к горлу. Нет, пустое — омега сам виноват, нечего было лезть. Ну и что с того, что он ему разрешил? То ведь только, когда они наедине, да и вообще, не видел, что ли, что король не в настроении? — Хорошо. Иди сюда. Микки неуверенно приподнялся на полусогнутых; глаза его бегали. Он словно ждал следующей команды. — Сядь ко мне на колени. Микки скользнул взглядом по его лицу, безмолвно спросив: правда, можно? Иен, видя его замешательство, проглотил стыдливый ком и похлопал себя по коленям. Тепло его тела согрело, завернуло в благодатную мягкость. Тут же прошла и головная боль, и печали прошедших в терзаниях дней ушли куда-то далеко, оставив его нежиться в ласке омежьих рук. Иен потрогал его лицо, откинул ему чёлку и провёл большим пальцем по опухшей щеке; Микки едва заметно дёрнул глазом и заморгал, опустив взгляд. — Больно? — Ни капельки, — прошептал Микки в ответ, и слабая улыбка тронула его губы. Иен спрятал голову в его плече. Лучше бы сказал, что больно, хотя бы «немного больно». Лучше бы огрызнулся, или ещё лучше — выгнал бы его, чтобы был повод убежать в чертоги церкви, под крыло Отца Небесного, ещё раз уверившись в том, что омега ему не нужен, что он подлый, мерзкий, каким и следовало ему быть, что не подставит вторую щёку да не простит обидчику, что он ничтожный и недостойный. Как просто было бы тогда его забыть! Его руки скользили по волосам, гладили, гладили его беспокойную голову, и Иен, уткнувшись ему в плечо, тяжело дышал, чувствуя неуёмный жар в своём лице. Где-то внутри взрывались фейерверки — такие, которые дворец запускал каждый раз, когда на свет появлялся принц или принцесса. Иен помнил только тот фейерверк, когда матушка разродилась Карлом, что почти сразу стал Божьим ангелом. Пьяная челядь запустила один из фейерверков, который попал на соломенную крышу крестьянского дома. Тогда сгорела добрая половина Йорка, и матушка растеряла всё молоко, и юродивый беззубый старик семенил за каретой, крича: «Горе, горе власть имущим наместникам Божиим! Да пощадит ваши грешныя души, кайтеся, ибо так избежите гнева Господня»... Кто бы знал, что гнева Господня не избежит ни матушка, ни он сам, ни всё королевство. Кто бы знал, какую кару Господь нашлёт ему за грехи отцов. Мысль эта, не успев родиться, расплавилась под нежными поцелуями и горячим дыханием, что прочертило неведомые узоры на его шее. Иен взял омегу за мягкое место, и тот затёрся о его бёдра голой попой, впился в него, вцепился пальцами в волосы. Тихие всхлипы, кои он безуспешно давил, надрывно вырвались из его трепещущей груди. Развернув его лицо к себе, Иен узрел красные, широко распахнутые глаза. Некогда светлые, как большая вода в солнечный день, радужки теперь потемнели, превратившись в штормовое море. — Я боялся, что Вы больше не придёте, — ответил Микки на его безмолвный вопрос, и его лицо расколола счастливая, но всё ещё грустная улыбка. Иен не нашёлся, что ответить. Боялся ли он сам, что больше не придёт? Наверное, нет. Лёжа в постели после свалившего его приступа, он давал обещания епископу, смутно подозревая, что передумает. Микки, разглядев что-то в его хмуром молчании, посерьезнел. Придвинулся ближе, ещё теснее зажав Иена бёдрами и без того узком кресле. Нагнулся к его лицу. Робко поцеловал. От него пахло всем хорошим сразу: какими-то цветами, маминой пудрой, детством, сладостями, ветром в волосах на первой конной прогулке, первым снегом, первым солнечным лучиком на рассвете. Губы слаще вина ласкали рот, и Иен заёрзал, ощутив внезапный прилив тяжёлой крови под пупком. Томно замлев, впился пальцами в сахарное тело с нежным крупом, что так и просился на грех. — Что ты делаешь? — с досадой выдохнул Иен, когда Микки отстранился и сполз к его ногам. — Сейчас будет хорошо, Ваше Величество, — он взялся за срамное место и приоткрыл рот, но Иен отпихнул его руки и приказал: — Нет, иди обратно. Хочу целоваться. Омега застыл, неморгающим взглядом взирая на Иена, и тот, краснея, подтянул его к себе. Вернувшись к Иену на колени, Микки вжался в него ещё крепче, страстно втемяшился лицом в ухо. Когда он повернул голову, Иен увидел, как лёгкая усмешка осветила его лицо — настолько прекрасное, что его не портила даже ссадина под глазом. — Целуй меня, — Иен не успел договорить, и конец слова смялся в сладких омежьих губах. Горячая, изошедшая в пот кожа липла к зудяшему сраму. Иен сладостно зажмурился и, сходя с ума от вожделения, простонал Микки на ухо что-то хорошее. Казалось, нельзя было вцепиться ещё крепче, но омега, сдавленно хныкнув в ответ, вдавился в него своим нежным телом так, что Иен едва не задохнулся. Взяв в руку уздец, он приласкал его несколько раз, отчего Иен выгнулся дугой, и кресло чуть завалилось, грозясь упасть на спинку. Микки захихикал, и вдруг стало совсем легко и вовсе не неловко, и припухшая щека уже не смущала…. Сладострастно взглянув королю в глаза, Микки завёл руку назад и снова объял нежными пальцами напряжённую плоть — и, кряхтя, медленно завёл её в себя. Опустившись до конца, он коротко перевёл дух и прислонился лбом к его лбу. Мягко улыбнувшись, подался вперёд. Иен даже не знал, что так можно. Он едва успевал ловить ртом воздух, пока Микки, держась одной рукой за подлокотник, исступлённо ёрзал на нём. Лоб тёрся о лоб, и смятые, неловкие поцелуи падали, куда придётся. Иен положил руку ему на затылок, поймал его губы своими — и почувствовал, как они дрожали. Иен взглянул выше — и увидел мокрое отчаяние, плескавшееся в глазах. Не успел он ничего спросить, как Микки отвернулся, прильнув ухом к его щеке; Иен быстро забылся, бездумно задрал шёлк сорочицы и слегка коснулся живота. Микки внезапно дёрнулся. Чуть не свалившись с кресла, вырвал из его рук подол сорочки и опустил, крепко держа руками. — Пожалуйста, — тяжело выдохнул он, — не снимайте. — Что вдруг? Микки замялся, затолкнул сорочицу себе под колени и выдал нечто странное: — Мне холодно, — и уставился, не моргая, прямо в глаза. Будто не зная, куда деть руки, взял ладони Иена в свои, поцеловал каждый палец по очереди — и снова тот же неморгающий взгляд. Расстегнул пуговицы у себя на сорочице, через выемку пихнул его руки себе на бока. — А так тебе не холодно? — растерянно ухмыльнулся Иен, кивнув на оголившуюся грудь, и шутливо щипнул за мягкий бочок. — Только коленки мёрзнут? Микки в ответ коротко усмехнулся, и почему-то от этой усмешки Иену стало не по себе. Что-то скрывалось за ней: не вся правда, полуправда, ложь; но это чувство быстро ушло, когда он двинулся пару раз, и ещё, и ещё, и так омега под покровом ночи бешено выпил своей плотью его тоску, зацеловал брызги искр в глазах, окутал жаркой нежностью...

♚♚♚

Лёжа на тёплых смятых простынях, Иен много думал. Под сон мысли путались в голове, летели от одного к другому, но все неизменно роились вокруг омеги, что лежал рядом. Иен повернул голову. Лёжа на боку к нему лицом, Микки даже после утех соблюдал учтивое расстояние: лежал не так близко, чтобы дышать на короля, но и не отодвигался к самому краю. В его печальных глазах за шторкой хороших манер Иен не хотел, но видел обожание — совсем не то обожание, что выказывал случайно попавшийся на дороге слуга, а то обожание покойной матушки — чуткое, восхищённое и от того пугающее. Никто боле так не смотрел на него, матушка давно была мертва, а в глазах Микки — теперь, когда они были одни — не было ни раболепного подобострастия, ни корысти, ни желания угодить. Он просто так его разглядывал, словно художник, который пытался запечатлеть каждую чёрточку у себя в памяти, прежде чем нанести на холст. От того Иен ещё больше смущался своих путаных мыслей. Нелепое признание, что он выдал у церкви, застало его врасплох. Всё это было неправильно: и брошенные вдогонку слова, и широко раскрытые глаза, и хватания за руки. Вернувшись к свите, он едва не оглох от повисшего молчания. Интересно, об этом Женеве тоже рассказали? — Моя жена не сможет зачать, — задумчиво проговорил Иен. — Кара Божья настигла и её. Наверное, за её злой язык. Микки моргнул пару раз и приоткрыл рот. Помолчав так несколько секунд, он осторожно выдал: — Быть может, ей просто не под силу понести от Вас. — Как это — не под силу? — нахмурился Иен. — Разве такое бывает, чтобы чистая женщина не беременела? — Возможно, если Её Величество слаба телом, — прошептал Микки. — Или дело в высокородной масти. Иен ещё больше нахмурился, ничего не понимая. — Я беседовал с одним старым лекарем. Давно, ещё в раннем отрочестве. Он говорил, что на его памяти женщины-альфы приносили крепких детей, но реже, чем женщины других мастей, — пояснил Микки в ответ на его недоуменный взгляд. — Правда? — Наверное... Думаю, ваша супруга быстро бы понесла, если бы была бетой, — проговорил Микки. — И ещё быстрее, если бы… Омегой, — чуть слышно добавил он и отвёл в сторону смушённый взгляд. — Почему ты тогда не несёшь? — не подумав, ляпнул Иен. — Ты же омега. Микки широко распахнул глаза. Его красивый розовый рот дёрнулся, и он растерянно улыбнулся краешком губ: — Я тщательно себя предохраняю, Ваше Величество. — Как это? — Ну, есть некоторые способы… Иен непонимающе уставился на него, и Микки нехотя продолжил: — Можно после соития промывать срамные места раствором уксуса с кедровым маслом. Или гранатовый сок смешать с кедровой смолой, квасцами и прокисшим молоком, и тоже… Туда, — протараторил Микки, наблюдая за тем, как вытянулось лицо Иена. — Вас смущает то, что я говорю? — Продолжай, — выдавил Иен. — Ещё можно сходить в город к торговке и купить у неё несколько семечек дикой моркови, или какое-нибудь зелье. В общем, если всё это сделать, семя не даст приплода. — Прямо так и не даст? — недоверчиво сморщился Иен. — Даже если Вы по закону венчаны? — Думаю, венчанность тут мало значит. Меня эти средства никогда не подводили… Но я слышал, что бывают казусы, и приходится уже искать другие пути… Выпить болотной мяты, например. Иен задумался. От странных вещей, которые говорил омега, вскипела голова, но он быстро переключился на то, что Микки сказал ранее. — «Торговка», что живёт за крепостной стеной — это, получается, ведьма? — произнёс Иен сдавленным шёпотом. — Ты же знаешь, что всякий, кто примет от ведьмы в дар или купит от неё, по смерти будет отвечать за сей великий грех в Чистилище? Микки опустил взгляд и поёжился. — Я назвал её так, чтобы не смущать Вас, — произнёс он, неуверенно улыбнувшись. — Иногда просто нет другого выбора. — А после меня ты тоже колдовал? — внезапным вопросом Иен огорошил не только Микки, но и себя. Почему-то его злило то, что Микки так нелепо отдалял себя от деторождения. В то же время странная, тупая горечь разъедала горло. Омега ведь может искупить свою грязную натуру, если явит на свет альфу — тем и спасёт свою душу. Да только кому будет нужно это дитя, когда распутный омега даже не сможет сказать, кто его отец, а сам Иен никогда до конца не будет уверен в том, что это его чадо? — Я не смел доставить неприятностей Его Величеству, — прошептал Микки. В его прекрасных глазах блеснуло пламя. Вдохнув полную грудь воздуха, он добавил: — И не посмею, и… Здесь он был прав. Одна только мысль о бастардах приводила Иена в дрожь. Разве мало крови выхлебала ублюдочная Сэмми у благочестивой монаршей семьи? Иен отмахнулся, и Микки, который хотел было сказать что-то ещё, замолчал. — Как думаешь, моя жена так делает? — Не могу знать, Ваше Величество. — Уж год прошёл, а она пуста, как смоковница перед Христом. Пожалуй, завтра распоряжусь; пусть фрейлины обыщут её спальню как следует, — Иен зевнул, приподнялся на локте, и, склонив голову, бросил взгляд на безмолвного Микки. Тот молча теребил в пальцах кисточку пододеяльника, перебирая ниточки на помпоне, и губы его нет-нет, да и трогались в странном порыве. Во второй раз за вечер Иену показалось, что он хотел что-то ему сказать — но не стал, а мысль эта снова ускользнула от него, едва он вспомнил более насущное: — Если вдруг от меня понесёшь, — начал он, и Микки, приподняв брови, обратился в слух, — то разрешаю тебе... Ну, колдуй на здоровье, пей мяту, или что вы, омеги, там пьёте… Только не отягощай меня этим. Мне и так забот хватает. Микки сморгнул, и глаза его ещё пуще заблестели, заискрились тысячей искр. Он часто задышал, не отрывая взгляда от Иена, и отчего-то стал ещё красивее. — Я понял, Ваше Величество. За ставенками прокричали ранние пташки. Засыпая, Иен взглянул на окно. Светлеющее небо после дождя рассеялось, и солнце уже зевало где-то вдалеке, и вот интересно — если бы Ева не предала Бога, сделал бы он её альфой? Навряд ли. Ведь тогда была бы Ева, как его жена, бесплодная и никчёмная. Дурацкая мысль затерялась в чертогах его усталого разума, и он провалился в сон, и во сне этом кто-то целовал мягко его лоб и щёки, и гладил руки, и орошал их горячей влагой…