Королевство

      Горели свечи, и предрассветный час в подготовке к церемонии наступал медленно и мучительно. Принцесса сидела на софе перед зеркалом и мысленно готовилась к тяжёлому дню. Одни служанки сновали туда-сюда, суетясь с мелочами; другие вились над ней, словно стая ворон над беззащитным котёнком, подгоняли платье и клевали её убранные волосы последними штрихами. Высокая конусная шляпа, как у феи, держалась на заколках, украшенных жемчугом, и они больно впивались в стянутые сеточкой волосы, что тяжелили своей копной уставшую голову. Белая полупрозрачная фата свисала с вершины конуса, прямо на мокрую от пота спину. В окна разморенной патокой лился июль, жара не спадала даже ночью, а от нарядного белого платья с тысячей сверкающих каменьев рябило в глазах. Дебби безучастно смотрела на блестящий в мутной глади зеркала подол. Ещё немного, и она точно упала бы в обморок. — Ваше Высочество, воды? — Лола вовремя поднесла ей попить; правда, непонятно, как при таком параде опорожниться после целой чаши, но Принцесса поздно об этом подумала. По крайней мере, ей стало лучше. По крайней мере, сейчас она — прямо как обычная женщина — выходит замуж. У неё будет настоящая свадьба. Хоть какая-то радость — не каждой омеге в королевстве выпадет такое. Иен всё же выбил у Председательницы право на брачный договор. «Как-никак, сестре Его Королевского Величества возможно… В качестве исключения…» — бормотали придворные дамы, а она сидела подле хмурого брата и пыталась держать лицо — но не сдержала и зажалась чуть ли не под стол, когда кто-то заикнулся о Повстанцах. Иен тут же ощетинился, но она тронула его рукой под столом. В конце концов, с подачи Сэмми Парламент сошёлся на том, что «брачные обязательства облагоразумят и остепенят Её Высочество, ведь новый статус обязывает» — и так далее, и тому подобное. Голоса служанок гулом отдавались в голове; голова трещала по швам от заколок. Ныло всё от затылка до век. Больше всего Дебби мечтала скинуть с себя свадебную упряжь, или просто куда-нибудь сбежать, но четыре дамы, которых позвали специально ради её красоты, оттеснили всех остальных и начали чем-то мазать ей лицо и шею. Дебби видела в зеркале, как щёки стали ещё белее, и как к выбритым вискам и лбу легла блестящая присыпка из толчёного серебра. — Ваше Высочество, встаньте. Она поднялась с софы. Губы, смоченные печаткой с розовым маслом, оттеняли весь остальной холодный тон, и во всей этой искуственной сверкающей мишуре она выглядела, словно снежная королева. Белый совсем ей не к лицу. Только Принцесса успела об этом подумать, как одна из служанок подошла сзади, и вдруг — словно удар под дых. Дебби поперхнулась и закашлялась, чувствуя, как корсет сдавил тело. — Худорба, о-ой, — причитала седая Герда, когда-то няня всего Галлагерского выводка. Не старая ещё, но вымотанная жизнью женщина сидела у зеркала и качала головой, жалостливо оглядывая её. Дебби отвернулась. Не нужна была ей жалость — Богу было угодно, чтобы она вышла замуж, значит, так тому и быть. Мать её в одиннадцать вышла — и ничего, прожила? Дебби утешала себя такими мыслями, но всё равно у неё тряслись коленки, когда спустя два долгих часа процессия в составе мамок, служанок, подоспевших придворных дам и её самой двинулась к новому храму. Новый день разлился над Йорком белым молоком. Мутное, пронизываемое криками чаек небо давило пасмурной духотой. Придворные бросали ей под ноги зерно и радостно приветствовали её. Дебби едва держалась. Вскоре полил дождь — и Принцесса, едва передвигая ноги в новых неразношенных туфлях, опустила голову. Грядёт гроза — она чувствовала, то и дело спотыкаясь на неровной брусчатке… — Не сутулься, — шикнула на ухо придворная дама. Дебби через силу расправила плечи. По обе стороны от процессии галдели люди. Дворня перемежалась со знатью; все расступались и тянули руки, и дамы, широко улыбаясь, раздавали деньги. Монеты звякали, падая на камень, и толчея коленопреклонённых людей гудела: «Да здравствует Принцесса»... Случайно бросив взгляд в толпу, Принцесса вдруг увидела странного человека. Красивый и смуглый юноша смотрел на неё пристально — но не это поразило её. Его губы беззвучно сложились в очертания её имени — того имени, которым во всём королевстве её называл только брат. «Деб». Сердце застучало быстро-быстро. Казалось, в тесном, давящем грудь корсете для него не осталось места. Дебби сама не заметила, как замедлила шаг. Юноша приковал её к себе чарующим взглядом, повторяя её имя, и, когда они поравнялись, он быстро достал из-за пазухи розу — и протянул ей. Зачарованная, она бездумно схватила цветок и прижала к груди. Подняв голову, обернулась — но юноши уже не было видно в улюлюкающей толпе. — Ваше Высочество, побыстрее, — шикнула сзади фрейлина, наступив ей на пятки. Дебби зашагала быстрее, крепче перехватив цветок у самого бутона. В пальцах что-то зашуршало. Дебби взглянула мельком на розу: та была без шипов, а стебелёк был перевязан жёлтым кусочком бумаги, и сквозь полотно просвечивалась тонкая вязь чернил. Там что-то было написано. Нужно выбросить, не разворачивать, не смотреть. Её и так смешали с повстанцами, а тут ещё какие-то записки. Держите с поличным принцессу на собственной свадьбе, кою и стряпали, уличив её в несуществующей связи с безбожниками. Но не успела она опомниться, как на подходе ко дворцу, в толпе придворных показался брат, одетый в багряницу. Пурпурная мантия с белой меховой оторочкой шла ему гораздо больше, чем ей — подвенечное платье. Сама не понимая зачем, Дебби сняла записку со стебля и незаметно сунула её за лиф. Чинно преклонив голову, она выронила розу и присела в реверансе: — Доброе утро, Ваше Величество. Свита присела за ней; Иен кивнул и спустился со ступенек, цокая штиблетами. — Выспалась? — покрасневшие глаза с тёмными кругами уставились на неё, и пахнуло ядрёным перегаром. Виноватым, затравленным взглядом Иен оглядел её голову и платье, и Дебби стало по-настоящему дурно. — Деб? — Иен шевельнул губами, прошив её взглядом. «Деб», — привиделись губы, беззвучно зовущие её в толпе. Сказать брату или нет? Принцесса смолчала, глядя на едва живого Иена. До чего же он докатился. Худой, сутулый и лицо, словно у мертвеца. Жилка на потном лбу билась бешено, отёкшие слипшиеся веки едва поднимались, когда он моргал. Казалось, ему хочется закрыть глаза и больше не открывать их, прямо как ей в эту ночь. Не видеть больше ничего и никогда. Не слышать и не чувствовать, чтобы сердце навсегда успокоилось. — Зачем ты опять напился? — она шепнула ему на ухо, приблизившись за поцелуем в щёку. В груди неприятно кольнуло, когда она привстала на цыпочки — и тут Иен взял её за руку и сжал, как дурной, до боли. Дебби едва не вскрикнула, а на неё снова уставился тяжёлый, потерянный взгляд. — Иен, мне больно… — Ты прости, — сказал он тихо. Глаза огромные, как у щенка. Злилась ли она — не то что бы, но в глубине души, конечно, злилась. Не на него — на судьбу. Дебби силой отодрала его холодные липкие пальцы от своей руки в тоненькой белой перчатке и взяла, как положено, под руку. Брат смотрел так, что хотелось плакать. Глубоко вздохнув, Принцесса уняла навернувшиеся слёзы и под охи свиты повела Иена к храму. Про себя она молилась, чтобы никто не заметил, что она почти тащила его хромое, измученное зелёным змием тело. Иен еле-еле передвигал ноги. До церкви оставалось совсем немного. И тут вдруг брат отяжелел и, падая на подол её платья, заорал дурным криком. — Ваше Величество! — охнула свита. — Ваше Величество! Дебби медленно, будто во сне, опустилась; корсет сдавил ей грудь, и она, задыхаясь, вцепилась в Иена. Тот изошёлся пеной, а спустя мгновение белое подвенечное платье обагрилось королевской кровью.

♚♚♚

Дожди не переставали. В день свадьбы Её Высочества Принцессы лило как из ведра — так же, как и в предыдущий день, и неделю тому назад, дворцовую площадь наводнили лужи. Вода промачивала гербовые полотна, превращая их цвет из ярко-алого в червлёный, текла по каменным ступеням, ведущим с террасы вниз, и хлёстко била в лицо, мешая смотреть на свадебную процессию. Лорды, сэры и пэры натужно пыжились под зонтиками и нехотя ступали по брусчатке. За ними семенила челядь с рисовыми корзинками, кувшинами и позолоченными розами; следом шагала стража с мечами у пояса. Вся эта братия морщилась, моча ноги в тонких кожаных туфлях. Кто-то цедил беззвучно ругательства, прикрываясь ладонью от нерадостной погоды, и Микки про себя радовался, что он не с ними. Он никогда доселе не видел свадеб. Как-то не приходилось: придворные альфы и беты женились у себя в поместьях, дарованных Фрэнком, а на свадьбу Его Величества год тому назад он не попал. Слуг и омег мало куда допускали, особенно на блистательные церемонии монарших особ. Но сегодня был исключительный случай. Принцесса, что сама была омегой, приказала страже впустить на террасу, шедшую вдоль всего пути до нового храма, своих фрейлин. За фрейлинами подтянулись служанки, за ними — старые приживалки и молодые омеги из блядюшника, и Микки подкараулил одну знакомую омегу и увязался за ней, не обращая внимания на брезгливые взгляды стражи. Вскоре за многочисленной толпой мелькнула рыжая голова. Микки пробрался поближе к краю террасы и, кивнув кому-то, поднялся на цыпочки и выглянул из-за многочисленных спин. Проливной дождь почти заглушал гул разговоров, что стали громче, когда из-за шляпок и беретов с перьями показались увенчанная золотом голова короля и высокая мантилья принцессы. Конусовидная и белая, как снег, она совершенно не шла её маленькой голове и рыжим волосам. Принцесса хмуро ёжилась и моргала, и Микки цыкнул, заметив, как дрожащей рукой она сжимала полупрозрачную фату, закреплённую на конусе, и пыталась прикрыть ей полную грудь, запертую в тугой корсет. Король шёл без трости и слегка прихрамывал. Микки прищурился, бросив взгляд на левую ногу — казалось, она совсем не гнулась. На каменном лице его читалось напряжение; лоб и щёки были покрыты красными пятнами. Плохое предчувствие укололо куда-то в живот. К горлу подступила тошнота, хотя он даже ничего не ел с утра. Толпа на террасе двинулась вдоль процессии — всем хотелось посмотреть на невесту и её венценосного брата, что вёл принцессу к алтарю. Микки шёл вместе со всеми, часто оглядываясь на короля, и глубоко дышал, наблюдая за тем, как шаги становятся всё реже, как переглядывается знать и как сама принцесса обеспокоенно заглядывает королю в лицо. — Никак, Его Величество откажется… — Да не может быть! У ворот храма толпились родственники жениха. Председательница Парламента, худосочная и косоротая, и её маленький толстый сын гордо взирали на невесту и будущего шурина. Вдруг процессия остановилась; послышались крики, и горделивая улыбка пропала с лица Сэмми. Её словно сдуло вместе с дурацкой конусной шляпкой, кою порывом ветра унесло с головы принцессы куда-то под ноги знати. Только мелькнула белая фата, прикрыла короля и пропала вместе с ним. Хлынул ливень. — Занесите меня во храм! Занесите! Господь Всемогущий, прими душу раба… Микки моргнул раз, второй. Шум в ушах прервался галдежом и нечеловеческим криком короля. Кто-то ткнул Микки в бок, и он закашлялся; кое-как растолкав взволнованных людей, он забрался на лестницу, что закольцовывала террасу, и то, что он увидел сверху, повергло его в ужас. Король, протянув ноги, лежал у принцессы на коленях и изрыгал кровь. Его руки дрожали, как струнки, вытянутые вдоль тела. На подоле подвенечного платья принцессы растеклось красное пятно; она рыдала, схватив его за плечи, и звала на помощь. Вокруг короля и принцессы собрались люди; придворные дамы причитали, слуги охали, копошась вокруг. Сквозь толпу пажей, гвардейцев, духовников, графов, герцогов, маркизов и прочих пэров пролезли, наконец, врачи. Кто-то из них громко раздал указания, и масса обеспокоенных толстосумов и причёсанных бледных женщин зашевелилась и расступилась, когда крепкие пажи понесли Иена в его собственной порфире, как в носилках. Микки оцепенел в этой суматохе. Гомон сотен голосов оглушил его; все, кто вместе с ним шёл по террасе, ринулись обратно, толкая и пихая друг друга, а он стоял, не в силах сдвинуться с места. Его глаза будто приковали к бьющемуся в судорогах телу короля, и он моргал, силясь смахнуть страшный сон, очнуться в объятиях Его Величества, чтобы тот хмуро прошептал ему: «Зачем ты кричишь во сне? Ты что, болезный?» Микки часто такое снилось. Потому он никогда не засыпал при короле, уходил прикорнуть в уборную и возвращался на заре, чтобы встретить рассвет, глядя в мирно спящее любимое лицо. Но то был не сон. Сейчас всё было взаправду, и он тупо моргал, холодея от того, что боялся увидеть больше всего на свете. Все ушли обратно по террасе, и только он подумал, что остался один, огляделся — и увидел Говарда. Тот, вышагивая бодрым шагом в компании знати, заметил Микки на террасе, бросил ему одобрительный взгляд и довольно ощерился. Микки выдавил из себя дёрганую улыбку, подождал, пока лорд не скроется за насыпью под террасой, на ватных ногах развернулся и побрёл окольной тропинкой ко дворцу. Он едва помнил, как дошёл до своих покоев. С глухим стуком задвинул засов, с глухим рёвом сполз по стене и заколотил затылком о стену, силясь зажмуриться до спасительной черноты — лишь бы не видеть вновь и вновь алой крови на белом платье. Крови такой же алой, как у Лилит, когда нож склизко пронзил её беременный живот. Платье таком же белом, как её лёгкая, раздутая в пузе сорочица. Чего он ждал? Разве могло что-то быть по-другому в этом треклятом дворце? Разве могла его никчёмная любовь вылиться во что-то хорошее? Поставь хоть дюжину дверей, запрись хоть на сотню засовов — исход будет один. Тот же сырой дворец с пропахшими гнилью углами, те же гнилые улыбки сэров с грязными руками, та же могила на отшибе за крепостной стеной… Ладно, могилы, наверное, не будет — будет королевская гробница в новом храме, но холод серого мрамора не растопишь горячими слезами ровно так же, как не растопишь в живительный прах землю, что промёрзнет по весне… Сидя у входа в тупом оцепенении, Микки оглядел комнату, в которой столько пережил за несколько лет во дворце, что можно было писать жития грешника, если такие хоть кто-то писал. Как всегда, его взгляд раздражённо упал на спинку кровати с резьбой. Чёрная овца по-прежнему льнула к пастуху. По-прежнему золотился ореол за кудрявой головой его — того, кому не было дела до золочёного стада, резвящегося по волнистому контуру спинки. Одна только заблудшая и непутёвая овца занимала его, и он плакал, обнимая глупую тушу, и драгоценные камешки слёз катились по щекам его, и овечья морда, казалось, тоже светилась от этих никому не нужных слёз. Хотел ведь переделать — снести всё это к чёрту, вырезать других овечек или вообще отпилить эту спинку. Так руки и не дошли. Неказистая чёрная овца хотела жить. Пастух, заплутавший в поисках её одной, шёл на смерть без страха — далеко-далеко, в глубокую чащу, не зная, что поджидало его там, не отступил, не дрогнул… Так и Микки не дрогнул, высунув кулак из узкого окошка. Ладонь его, сжимавшая пузырёк с ядом, разжалась, и стало вдруг так легко, словно с души упал огромный камень. А где-то внизу стражник, охранявший подступы к южной стене дворца, встрепенулся на мгновение от короткого хруста стекла. Лениво выглянув за гранитный выступ, он пробормотал что-то себе под нос и снова задремал.