Королевство

      К концу августа Йорк оброс слухами. «Хворь» молодого короля навела суматоху. Громче всех было слышно нищих, что кормились на паперти — они верещали во весь беззубый рот, призывая молиться за здравие «порфироносного отрока». Понурые горожане то и дело останавливались у дворцовых стен и вставали на колени, прижимали сложенные ладони ко лбу и беззвучно шептали молитвы. Дворцовые девушки плакали, повара на кухне качали головами, Лэйла ходила сама не своя; весь остальной дворец, не считая их с Принцессой, жил как будто бы своей жизнью. Говарда Микки давно не видел. Волноваться о том, что старик его не навещал, у Микки не было времени и сил, пока однажды в сумерках, крадясь по коридору монаршего крыла, он не услышал заветное: — Его Величество идёт на поправку. — Бог миловал! — Воистину, чудеса Господни... Микки едва давил облегченную, счастливую улыбку, глядя на короля, что день за днём оживал. На всякий случай обложенный подушками, Иен спал, тихонечко посапывая, и глубоко вздыхал во сне, шевеля губами, что снова налились цветом. Когда ночные приступы окончательно сошли на нет, Микки стал засыпать и сам. Подле своего короля, разумеется. Днём он штудировал медицинские труды. Где-то в середине толстенного де Шолиака застрял надолго, перечитывая по нескольку раз: «Истинный в паре смягчит хворь болящего, будь то альфа или омега… Тот, кто с трудом дышит, задышит легко и радостно; тот, кто мучится подагрой, испытает облегчение; заговорит немой, услышит тот, кто глух, и успокоятся члены, что стяжаются срыву, причиняя неимоверную боль. Суть единое целое альфа и омега, и разве что мертвеца не воскресит тот, кто познал истинного своего…» Микки не верил в истинных. Ему казалось, то был миф, придуманный мечтателями вроде Принцессы. Но он впервые задумался о том, что до свадьбы Принцессы он ни разу не видел у Иена приступов падучей хвори. Весь дворец гудел о том, что король, ходя по дворцу, трясётся, как банный лист на ветру, падает в обмороки и запрокидывает голову, исходя на пену. И только в его покоях он как будто был здоров. Микки ходил к нему каждую ночь. Принцесса заваривала травы для хорошего сна, и Иен спал очень крепко. Дебби радостно рассказывала, что днём он просыпался на пару часов, немного ел с ложки, спрашивал о нём и снова засыпал. Микки садился на постель, поправлял одеяло на короле, каждый раз ловя жалостливые взгляды Дебби. Казалось, она хотела что-то спросить или сказать, но каждый раз не решалась. А тем временем с повстанческого фронта вернулся специальный отряд королевской армии. Раненые воины тащили измученные тела, зло лязгая доспехами, и их хмурые лица не сулили ничего хорошего. Разговоры про короля поутихли, и теперь на каждом углу судачили про Сопротивление, кто во что горазд. Сэры и пэры в закутках блядюшника шептались, что повстанцы разбили лагерь на подступах и скоро возьмут столицу штурмом; мелкие лавочники обсуждали в переулках, стоит ли снаряжать телегу и бежать из города со всем скарбом; базарные бабы с центральной площади тарахтели, как видели повстанцев ночью на крепостных стенах, а у кого-то якобы повстанец даже украл сито. Микки пропускал эту болтовню мимо ушей. От Говарда не было вестей — значит, ничего им пока не грозило. Им ли? Микки перебирал четки, подолгу стоя у окна в королевских покоях, вполуха слушал тяжёлые вздохи Принцессы и думал. Думал много, напряжённо, едва не стирал пальцы в мозоли. Не было больше «их с Говардом» работы, пути, судьбы, прочей ерунды, которой долгие годы кормил его названый отец. «Разве отцы сношают своих детей?» — вспомнил Микки. Принцесса кричала, размазывая слёзы по щекам. Микки показалось это очень странным — тогда. Сейчас тоже, но чуть меньше. Немного странно — но, наверное, понятно. Всё же трахаться с отцом — это ведь считается ненормальным, да? Ну, у обычных людей. Или у принцесс. Она сидела в изголовье постели и гладила брата по волосам. Щёки сошли, обнажили широкие скулы, и слёзы падали прямо с них на подол простого бархатного платья. — Как ты узнал, что Иена отравили? Микки похолодел. — Я просто предположил. И оказалось, что это так, — выдавил он в ответ. — А что? Дебби помолчала, ковыряя пальцы. — Просто мне тут передали одну вещь, — неуверенно начала она. Микки показалось, что твердь ушла из-под ног. Собрав волю в кулак, он напряг дрожащие колени и пробормотал: — Что передали? — Когда Иен вёл меня к алтарю, я заметила в толпе очень странного человека, — сказала Дебби, что-то достав из лифа. — И он бросил мне… Вот, — она протянула ему жёлтый, сложенный вчетверо листок листок бумаги. Микки выхватил мятый листок из её рук. Развернул, поднёс поближе к пламени свечи и обомлел. Чернила витиевато складывались в лавровый венок, разорванный внизу. По обе стороны от разрыва были горизонтальные чёрточки, что напоминали ворота в круглую крепость. Омега. Запрещённая буква, похожая на всё стыдное сразу. Разомкнутый круг, округлый живот, короткие ноги, раскинутые в разные стороны. Чрев вокруг плода. Прореха. Оболочка вокруг жизни. Кукла, полая внутри. Микки давно не видел эту букву. В последний раз — ещё при Фрэнке. Её запретили ещё до Революции: сожгли напоказ редких протестантов, накидав под их прибитые гвоздями к столбу ноги тонну книжек из королевской библиотеки. Книги были в основном на французском и с «вольными идеями». Микки с сожалением смотрел на то, как горят «Опыты» Монтеня — книжка, которую он привёз из Франции ещё ребёнком, когда Говард возил их с Сэнди в путешествие. Незадолго до Революции, когда во дворце начались обыски, Микки смастерил другую обложку и титульный лист, написав на нём «Полное собрание трудов понтифика Льва Первого Великого», и спрятал увесистый том в самом дальнем углу. Однако это всё равно не помогло: полиция выскоблила библиотеку так, что там не осталось ни одной «грязной» буквы. И внутри этой буквы на листке, что дала ему Дебби, лезвием вниз стоял меч с простой рукоятью. Рукоять эта напоминала крест. То был герб Движения Сопротивления — символ, за который можно было лишиться головы в два счёта. Но дело было не только в нём. Под остриём меча была нарисована корона, а вверху кольцо осеняла буква S. Привет от Сэнди. Явилась не запылилась. Она примкнула к повстанцам, казалось, так давно, что Микки уже и думать о ней забыл. Вот и объявилась. — Дай воды, — сорвавшимся голосом произнёс Микки. Приняв из рук принцессы бокал, он залил в себя его полностью, вскочил с кресла, отошёл к завешенному окну, где стоял яркий канделябр с дюжиной свечей. Посмотрел на листок ещё ближе, стараясь разглядеть там какую-то свою ошибку — может, показалось? Может, почудилось… Но нет. Он всё увидел правильно. — Кто тебе это передал? — Мужчина… Очень молодой, мальчик совсем. Смуглый и чернявый такой. Взгляд у него злой был. — Никого подозрительного ещё рядом с ним не видела? — Нет. Все радовались свадьбе, а он только на меня смотрел. Микки смял бумажку в кулаке и, побродив по комнате, подошёл к канделябру. Принцесса молча смотрела, как он жёг её. Очевидно, Сэнди знала про готовящийся переворот и зачем-то решила предупредить Принцессу. Не было бы ничего удивительного, если бы не корона под остриём меча. Чёртова корона. Микки сел перед Дебби на колени. Та недоверчиво дёрнулась, когда он взял её за руки и сжал их. — Ты чего? — Высочество, послушай меня. — Что это значит, Микки? — Я думаю, что повстанцы скоро будут в Йорке, — прошептал он, заглянув ей в глаза. — Здесь, во дворце. Эта записка — от Сэнди… — Что ты такое говоришь? — Дебби скривилась и попыталась вырвать руку, но Микки не отпустил. — Пусти, ты меня пугаешь. — Дебби, Деб, — произнёс он ещё тише. — Выслушай меня, прошу. Та замолчала, глядя на него во все глаза. — Это было предупреждение. Повстанцы тебя предупредили, — с расстановкой повторил Микки, поглаживая её по локтю. — Как они узнали? — У них определённо есть информатор во дворце. Думаю, это кто-то из высших чинов, и он заодно с Повстанцами. Ты понимаешь? Дебби помотала головой. — Скорее всего, в Парламенте все знают, что происходит. И если они все молча ушли отсюда, то они либо боятся, либо заодно. И если мы с тобой сейчас ничего не предпримем, они убьют Иена. Поэтому, — Микки выдержал паузу, — тебе нужно во Францию. Принцесса расплакалась. — Зачем ты говоришь такие страшные вещи? — Дебби. Она закрыла лицо руками — посеревшими, похудевшими от долгого сидения в башне, холодной воды и слёз — и замычала себе в ладони. Микки схватил её за плечи и зашептал сквозь зубы: — Дебби, соберись. Принцесса замычала ещё пуще. Микки отодвинул её руки от заплаканного лица, сжал так, что она хныкнула, и заглянул в лицо: — Дебби, ты приедешь к брату, расскажешь ему всё, что рассказал тебе я, и попросишь помощи. — Какой помощи? Армию, что ли? — Нет. Пусть пришлёт дипмиссию. Не волнуйся, я всё напишу ему в письме… Пока французские послы здесь, никто не решится на переворот. В худшем случае мы выиграем время… В лучшем — французы сумеют договориться с повстанцами, и всё будет замечательно. Французы ведь сотрудничают с повстанцами, слышала? Деб, ты слышишь меня? Вжав голову в плечи и прикрыв глаза, Принцесса нервно зажмурилась. — Как ты можешь быть уверен, что это… Всё это, — она повела рукой, — сработает? Тебя ведь могут убить вместе с нами, а ты будто совсем не боишься. Разве тебе не страшно? — Знаешь, что самое страшное? — Что? — Видеть, как умирает твой возлюбленный. Дебби подняла на него заплаканные глаза и грустно усмехнулась. — Я тебя совсем не узнаю, Микки. Вот так сидела в башне и пропустила всё самое интересное. Ты разговариваешь, как трубадур… Они долго обнимались в тот вечер. Микки гладил Принцессу по волосам и плечам. Та плакала, вцепившись кулачками в его одежду, и ему было так жаль отпускать её — маленькую, слабую — в путь, который мог неизвестно чем для неё кончиться. Но у него снова не было выбора.

♚♚♚

Лето медленно угасало. Август был на исходе — и вот духоту и хмарь сменили утренние росы, небо из чёрного и мутного стало прозрачным, покрылось яркой россыпью звёзд. Днём больше не душно, просто тепло, и можно выйти на конюшню, наиграться вдоволь, а вечером немного зябко — и тогда можно уйти в покои греться. Его Величество, пусть ещё неуверенно, но уже сам сидел в седле. Микки только немного помог взобраться. Хворь поменяла облик короля. Сильно осунулся — кости выступили сквозь кожу на рёбрах, ключицах и скулах. Микки едва не содрогался, помогая ему одеваться. Весь серый и бледный, Иен в первое время с трудом даже садился, не говоря уже о том, чтобы держать ложку. Микки не отходил от его постели. Когда уехала Принцесса, он не обращал внимания даже на Королеву, что время от времени заходила в покои и что-то зло шептала у него за спиной. Он не слушал и не слышал, не смотрел и не видел. Оказывается, так легко на душе, когда всё равно, что с тобой будет! Такая сила проснулась в нём, какой он раньше никогда не знал. Если бы злые черти, в которых верил Иен, начали оттаскивать его от намоленной постели, Микки бы вцепился так, что слился бы с этой постелью, вживился в неё, обернул в себя любимого короля, словно в кокон, и закрыл бы собой и от чертей, и от ненастья, и от — тьфу ты — гнева божьего, да от всего на свете. Медленно, но верно прежний Иен возвращался к нему — недавно лицо вновь загорелось румянцем, костлявые бока помягчели, руки налились силой. С каждым днём он съедал всё больше ложек наваристого супа, который приносила Лэйла, понемногу начал есть хлеб, мясо и фрукты, и Микки было только в радость кормить его с рук. Не только потому что король понемногу выздоравливал. Ещё и потому, что каждый раз, поднося ложку к его рту, Микки ловил на себе глубокие взгляды. Глаза, что и без того были большими, теперь из-за худобы стали ещё больше, оглядывали его с каким-то тоскливым обожанием. Микки задерживал дыхание, стараясь не смотреть в них, отворачивался словно ненароком, но всё равно боком — да что там, даже затылком — чувствовал на себе этот взгляд. Никогда ещё король не смотрел на него так. Никогда они ещё не были так близки. Микки был рядом ежеденно и еженощно. Микки помогал встать, заново учил сидеть и ходить, растирал заиндевелые члены рук и ног, тащил на себе в уборную и выносил ведро, мял мочалкой плечи и чесал голову, и всё это было в такую радость, что голова шла кругом, а разум летел прочь, как крест со шпиля. — Ваше Величество, вы не замёрзли? — Нет, мой хороший. Микки вёл лошадь под уздцы. Лицо его зарделось и зачесалось от смущения, и он, не скрывая улыбки, потёр нос. Они подходят к каменной террасе, и цоканье копыт услышали дворцовые — обернулись, поклонились. А потом кто-то переглянется, кто-то скабрезно прищурится, а кто-то пробормочет неслышно, но различимо по губам: «шлюха». Микки было всё равно. Микки был на высоте. Микки был достоин того, чтобы идти рядом. Потому что он шлюха короля. Единственная шлюха короля. Микки шёл в такт с лошадью, высоко задрав подбородок, чтобы смотреть на Его Величество и видеть, как солнце освещало золотую голову, и король — нет, Иен, в мыслях он был Иен — улыбался ему хоть ещё и слабо, но мягко и нежно, и Микки в очередной раз забывал себя, забывал, кто он такой и где они, и ничего в этот момент не имело значения. Ничего не беспокоило его, ни о чём он не думал, когда его Король был рядом. — Сними, — шепчет Иен в ухо, и кожа покрывается мурашками от его неловких движений. Пальцы всё ещё иногда не слушались. Приходилось раздевать, потом раздеваться самому, но Микки не жаловался. Они поцеловались через плечо, пока руки Иена блуждали по его телу. Пальцы запутались в пуговицах бриджей. Микки скинул с себя всё, снова потянулся в поцелуй, что вдруг оборвался резким толчком и недоверчивым взглядом. — А она правда во Франции? Микки взяла оторопь. Они не говорили про Дебби с тех пор, как Микки, укрыв её своим плащом и без конца оглядываясь, вёл её вдоль крепостной стены к знакомцу, что возил беглецов и беглянок из Йорка в Париж. Несмотря на плотную вуаль, он узнал Её Величество, вздрогнул и многозначительно взглянул на Микки. Микки пришлось выгрести добрую долю своих заначек. Впрочем, это стоило того — Принцесса спустя две недели коротко отписала ему, что благополучно добралась, что завтра приём у брата, и что остальное сообщит позже. — Да, — прошептал Микки. — А что? — Зачем она туда поехала? Как её выпустили? Она же сидела в башне. Они говорили об этом один раз, но Иен забыл. Провалы в памяти случались всё реже, и Иен уже был похож на себя прежнего, но иногда что-то вылетало у него из головы напрочь. — Её выпустили, когда вы… Заболели, — осторожно произнёс Микки. Обняв костлявую фигуру, он приложился губами к выступающей ключице. — Вот и она поехала к вашему брату. На всякий случай. В королевстве неспокойно, вдруг что. Он поможет… Иен, уткнувшись ему в волосы, шумно вдохнул и засмеялся на последних словах. — Да ни черта он не поможет. Микки словно окатили ледяной водой. От набожного короля слышать что-то про чёрта было непривычно. — Почему? — Я столько раз просил его приехать, а ему всё равно. Отвечает так, словно не мои письма читает. Словно это не он мне пишет, — сквозь зубы шипит Иен. Микки съёжился, слушая зубовный скрежет над ухом, и вцепился в короля так, словно боялся, что сейчас его на месте разразит молния. Давно ли он стал верить в такие чудеса? Давно ли в нём проснулась совесть — или что-то, что люди называют совестью у таких, как он? Той ночью Микки ласкал своего короля и изо всех сил пытался не вспоминать, как собственной рукой, вглядываясь в лист с французскими вензелями, копировал почерк Филипа под диктовку Говарда. Ответные письма короля брату было скопировать проще — французский королевский писарь выводил слова поразборчивее. — Вот так, вот так, — сдавленно приговаривал Иен, щипая его за бёдра. Пристроившись сзади, запыхтел на ухо и сжал в объятиях, и на минуту стало нечем дышать. Микки наслаждался. Ему нравилось, как Иен хватал и удерживал — и не так, чтобы не смог вырваться и убежать, как обычно делали с ним альфы. Иен держал так, что хотелось остаться. Завернуться в его ладони, спрятаться под тяжёлой широкой грудью с выступающими рёбрами. Ему нравились резкие, бешеные толчки и боль, что брызгала из глаз. Он благодарно всхлипывал, пытаясь урвать глоточек воздуха в перерывах между страстным порывом и нежными поцелуями. Он даже перестал думать, что это не навсегда, что король разлюбит его, как только узнает, что он своей рукой подписал смертный приговор его старшей сестре, и как ничто в нём не дрогнуло — только рука немного, совсем на чуточку соскользнула, когда Говард, что стоял рядом и надиктовывал текст, случайно задел его локоть. — Лапушка, мой хороший лапушка, — простонал Иен рваными выдохами, облизывая мочку уха. Микки падает на постель и плавится, как разогретая на солнышке смола. «Лапушка» — простое слово, мягкое, нежное, как шёрстка котёнка, обволакивает его, скрывая ото всех бед, Говардов, альф, повстанцев, ядов и гильотин. Лапушка. Лапушка… Микки хочет рассказать ему всё. Слова колют язык, рвутся наружу — но остаются на губах, сминаются в уголках и, невысказанные, сводят челюсть. Горькая правда этих слов душит, и вот уже Иен давно слез с него, а всё равно нечем дышать — и Микки под сенью тёмного балдахина лежит, скованный счастливым ужасом от своего тупого ступора, и слёзы катятся из глаз, затекают в уши и холодят кожу. Он помогает Иену выпить лекарство. Иен засыпает, а Микки уходит в каморку за покоями. Его снова тошнит. Лэйла принесла ведро с водой и тряпку. Кое-как затерев изрыгнутое месиво, Микки упал на спасительно холодную постель и, перед тем как провалиться в больной сон, смутно подумал о том, что причина не в жаре.