Королевство

      В Йорке бушевала непогода. Ливень без устали покрывал уставшую землю, брызгал нахрапом на террасу при каждом порыве ветра. Микки стоял под сенью отсыревшей арки и смотрел, как дождь стеной идёт на недостроенный храм, который не трогали с тех пор, как свалившийся крест убил рабочего. В начале сентября жара снова набрала силу. Бабье лето душило плотным пахучим воздухом. Микки ёжился от капель пота, стекавших по спине, и без конца мял записку в руках. Знакомый поварёнок с круглыми глазами сунул её Микки, клянясь и божась, что не смотрел и никому не скажет. Немудрено. В записке той было ни что иное, как послание от Сэнди. Ещё одно. Только уже ему. Тот же венок, разомкнутый снизу. Тот же меч, похожий на крест; короны под ним не было. Зато было две подписи. Первая — длинная, мелкая и витиеватая, написанная чернилами и перечёркнутая несколькими росчерками карандаша: «Я тебе помогу. Если хочешь жить, свяжись со мной через того, кто передал это тебе». А вторая, выведенная тем же карандашом — крупная, грязная и чуть скособоченная: «Тристан ждёт у дома Изольды». Микки узнал бы этот почерк из тысячи: Говард считал, что Сэнди и Лилит не нужно учиться, поэтому Микки в детстве учил её писать. Сэнди хорошо запоминала буквы и с интересом слушала, как нужно выводить чёрточки, но в деле хватало её ненадолго — вырывалась и бежала играть в войнушку с детьми служанок. В конце концов Микки удалось обменять её прилежность на сладости и игру в секретные коды — всё ради того, чтобы они могли понимать друг друга в обход Говарда или кого-либо ещё. Сэнди сообщала, что придёт в три часа ночи в место, что когда-то в детстве было их тайным домиком. Когда-то в восточной части дворцовой крепости стоял старый дуб, рассечённый молнией с верхушки. Он рассохся и разползся вширь, и там было достаточно места, чтобы поместиться вдвоём и даже втроём. Дуб давно спилили, но место было и правда удачным: крепость выдавалась «мыском» в сторону, на крепостной стене висел широкий эркер, а за ним была слепая зона — с крепостной стены не каждый раз заметишь, что внизу кто-то копошится. В детстве они часто этим пользовались, прячась от разъярённого дворцового кондитера, что замечал пропажу эклеров и трюфелей с кухни. Даже если не успевали добежать до дуба, можно было скрыться под эркером. Кондитер выглядывал наружу и, не увидя никого, тут же залезал обратно, изрыгая проклятия. Микки смял записку в руках и не нашёл, куда её деть, потому что был одет в простую шёлковую камизу и однослойные бриджи без карманов. В чулок разве что — но ведь Его Величество разденет. В туфли тоже будто бы негоже. Он вышел из своих покоев и спустился на королевскую кухню всего на пять минут — взять любимую Его Величеством клюквенную пастилу. Конечно, в королевские покои любое лакомство принесла бы Лэйла, но Микки хотелось самому принести вкусную тарелку и покормить своего Короля с рук… Пастила закончилась, и Микки, стоя в восточном крыле на террасе, задумчиво разглядывал глухую стену дождя. Не было видно за ним ни их детского домика, ни прошлой жизни, ни будущей — и что ему делать? Непонятно… Да к чёрту эту Сэнди, пропади она пропадом. Слиняла, зараза, ни здрасьте ни до свидания, а теперь из-за неё себя подставлять? Много чести. Да и что ей было нужно? Места на клочке бумаги было ещё столько же, а коды она придумывала получше Микки — могла бы и накарябять. Микки пихнул записку под пряжку туфли и отправился в королевские покои — по привычке через чёрный ход. ♚♚♚ К вечеру жара не утихла. Что в одежде, что без — хотелось снять с себя кожу и разлиться по полу водичкой, шипя и поднимаясь паром в воздух. Вот так вместе взять и исчезнуть… — Что ты там шепчешь? — смеётся Его Величество. Смех этот щекочет шею, и Микки ёжится, утыкаясь носом в мокрое, почти оранжевое от веснушек плечо. Раз, два, три — не досчитал до десяти. Трепетал он, как птичка, перед своим королём, в руках его плавился — руки те выцелованы были солнцем, выцелованы им самим на коленях, и губы жгло неумолимо — не то от жары, не то от запёкшейся соли, не то от правды, что рвалась из него наружу. — Ты чего? — король отстраняется и смотрит внимательно; медные ресницы запорхали туда-сюда. — Хочешь что-то сказать? — Да, — произнёс Микки, холодея. — Я… «Я лгал Вашему Величеству». «Я ношу под сердцем Вашего сына». «Я сделаю всё что угодно, стану кем Вам будет угодно, только позвольте Вас любить». — Ну, что ты? В чём дело? — спрашивает Иен и жмурится от лучика солнца, что заскочил в покои под конец дня. Он сам как лучик — улыбается ему широко и радостно; его словно подменили после отравления. Микки одно время хотел назвать его по имени, но не стал рисковать. — Я… Я хотел спросить, как вы себя чувствуете? — Хорошо, — ухмыльнулся Иен в ответ. — Твоими молитвами, мой хороший… Его руки переместились на живот, что слегка подрос — в зеркале не заметно, а под ладонями — очень даже. — Ты раздобрел, — он щерится и фыркает, снова обжигая кожу горячим дыханием. Раз, два, три — до искр в глазах каждый маленький поцелуй в щёки; Микки едва дышал от страха и благоговения. Пожалуйста, не замечай. — Такой плотненький стал… Мягкий, — руки переместились с живота на бока. Иен легонько щипнул и вздохнул почти сдавленно. Слабый рык вырвался у него из груди; он прижал Микки к себе одной рукой, а другую запустил в панталоны, не переставая покрывать шею, ухо, щёку и висок мелкими поцелуями — всё куда придётся. Надо же: от прикосновений альфы может быть так приятно. Никогда бы не подумал. И Микки больше не думает. Что было, что будет, где больно, как нужно — всё не имело значения, когда Его Величество мягко ёрзал у него между ног, прижимал к себе и упивался его телом. — Держись за меня, лапушка. Микки держался, изо всех сил держался, пока Его Величество нёс его на кровать. Отвернувшись на секунду, незаметно сморгнул слёзы, что норовили выскочить из глаз и испортить всю малину. Вжался, вцепился в нависшее над ним тело. Глаза в глаза — Иен смотрит на него так, как не смотрел раньше. В этом взгляде, кроме привычного вожделения, много чего ещё такого, чего не было до свадьбы Принцессы. — Не больно? — Нет, — неслышно, одними губами произнёс Микки, глядя в любимые глаза. — Тогда почему ты весь трясёшься? Микки в ответ зажевал губами сосок — розовый, в обрамлении светло-рыжих волосков, которые только набирали силу на юном теле. Иен хихикнул, дёрнулся, поддел носом его подбородок. — Лапушка, скажи мне. Не бойся. — Я просто… Слегка перенапрягся на прогулке и чуть-чуть устал, Ваше Величество. Пожалуйста, продолжайте… Иен берёт его ласково, не торопясь. В редких проблесках света меж зажмуренных от наслаждения век Микки ловит его улыбку и тянется к ней всем своим существом, что тяжелело с каждым днём и мучило тошнотой, но светлело и радовалось от каждого доброго слова, от каждого жеста заботы молодого короля. А когда всё закончилось — как всегда, внезапно — Иен скатился с него, взял за руку и положил себе на грудь. — Был бы ты женщиной… Альфой… Было бы так замечательно, — прошептал он в сгустившуюся темноту. Микки снова не спит.