Королевство

Ранним утром Микки вышел из королевских покоев. Солнце ещё не встало. Впотьмах преодолев скользкие ступеньки, он трудно, с одышкой и комом в горле, выбрался на террасу. Этот лаз нравился ему больше, чем чёрный ход. Тот вёл в коридор, соединяющий южное крыло с восточным, и там всегда было много стражи и слуг. Этот же выходил на террасу, увитую плющом, где можно было покурить и подышать свежестью. Микки любил встречать рассветы здесь — после долгой, полной нежности ночи с королём. Терраса закрывалась снаружи на ключ, который он выпросил у одной служанки за пару золотых. Поэтому здесь не было никого, кто мог бы застать его врасплох за минутой слабости. А минуты эти случались всё чаще. Как он так просчитался? Как так бездумно потерял над собой власть? Как перестал считать дни до регул? Никогда раньше Микки не забывался, всегда просил: «Пожалуйста, только не внутрь, ваша милость». Альфа шёл навстречу, если понравишься. А Иену он точно нравился. Да и к чему ему эти проблемы? Сказать такое Его Величеству Микки не смог ни разу. Он захлёбывался в переизбытке чувств, он был весь как водичка в парусине — растекался, перекатывался, вжимался и терял дар речи, глядя на то, как молодой король спускает в него — долго, с упоением закатив глаза и приоткрыв розовый рот. Никогда раньше Микки не засыпал после соития с альфой, не лежал подолгу, вглядываясь в очертания лица и тела. А ведь мог бы пойти промыться, если уж попало. Первый раз, что ли? Да нет, конечно. Зелья у московитки достать — и пить две недели лабуду из ламинарии, бузины и водяного перца. Ничего страшного, никаких последствий. Один раз, правда, вышла жижа с малюсеньким прозрачным комочком, похожим на креветку. Было больно, но Микки же не дурак — всё лучше, чем в тебя засунут ржавый крюк и выскребут кровавое месиво, а потом что? Микки знал омег в блядюшнике, кто понёс и молчал до последнего. Редко кто выживал после такого. Перегнувшись через парапет, Микки выблевал воду, которой всего лишь десять минут тому смочил горло. Внизу раздались адские проклятия — то выругался стражник, на чью голову попало. Микки сплюнул в ответ и спрятался за парапетом, скатившись по нему спиной и присев на корточки. У Лилит тошнота закончилась на третий или четвёртый месяц. Микки ухмыльнулся этой мысли: вот бы дожить. Да и что в итоге, даже если доживёт? Его Величеству такой груз не нужен. Лучшее, что может теперь случиться — отправит куда-нибудь в Северный Уэльс. Туда альфы по своей милости ссылали незаконно брюхатых омег. Худшее — его убьют. Не сам король, конечно, а Говард. Или люди Сеймуров. Придушат где-нибудь в подвале южного крыла. А может, выскребут бастарда, искромсав жопу древним инструментом, а потом он сам откинется, как малолетние дурачки из блядюшника. На таком маленьком сроке Микки легко смог бы умертвить плод во чреве, а потом вытолкнуть из себя маленькое, склизкое и мягкое — настолько мягкое, что раздавится в кашу, если сжать в кулаке. Не заверещит назойливо, как ребёнок Лилит, что вывалился из её порванного живота. Не будет долго моргать блестящими глазёнками и кряхтеть на его руках. Не замолкнет, когда вдруг придёт Говард… Микки не мог. Микки уже обожал носить в себе что-то от Его Величества. Что-то очень-очень маленькое, мягкое, тайное и такое, что невозможно отобрать, что только у него и в нём. До поры, конечно. Но ведь пока в нём. Пока живёт, напоминает о себе тошнотой, согревает и радует. То была его маленькая тайна. Не подымется рука. Сглотнув сухость в горле, Микки привстал на негнущихся коленках и кое-как выбрался на лестницу. Оставалось пройти ещё двадцать шагов до выхода в южное крыло, но не тут-то было. На винтовой лестнице, по которой он спускался, были тёмные закутки, не освещённые факелами. В одном из таких закутков блеснула пара глаз. Секунда — и Микки упал на сырые ступеньки под весом тяжёлого тела. Упал прямо на кисть — руку пронзило болью, но от страха он даже не закричал. Трепыхнувшись, смог вывернуться — оттолкнулся ногой от ступеньки, нагнулся, развернулся и припустил по тёмному коридору что есть мочи. Сзади раздался хриплый крик: — Лови суку! — Да куда он убежит, вставай… Микки сразу же узнал голоса. То были люди Говарда. Беты, которые не раз подчищали грязь после его поручений, если Микки не справлялся. Иногда крови было слишком много, или случайные свидетели внезапно нагрянут — на этот случай они всегда прятались неподалёку. Теперь они бежали за ним. Микки рвал сломя голову. Узкий, тускло освещённый коридор двоился в глазах. Голова кружилась, и коленки повело куда-то в сторону, но зато со страху перестало тошнить, и он быстро выправился. На бегу Микки едва слышал крики лордовых помощников у себя за спиной — оказалось, у него очень громкие каблуки, да и дышится в беременной болезни тяжело и громко, а ещё сердце от страха стучало так, что глушило остальной шум… Никогда ещё ему не было так страшно. Микки бежал и думал, что если остановится, то рухнет на пол — от ужаса подкосятся колени. Добраться до своих покоев, только бы добраться, а там уже — на четыре засова и крючок с цепочкой; дальше можно было подождать, пока стража устанет колотиться и уйдёт жаловаться Говарду, а потом шмыгнуть в коридор, поймать служку и сунуть золотой, чтоб передал королю… Что? Пожалуйста, помоги. Спаси меня, мой милый. Я лгал тебе, но я больше не буду, обещаю. Приди ко мне... Наконец лабиринты коридора закончились. Вот и полутёмный закуток, где за чёрной сеткой пряталась чугунная дверь его комнаты. Старая пыльная обивка в каменьях, чугунное кольцо… Микки подлетел к двери, судорожно дёрнул кольцо на себя так, что чуть не угодило в лоб; залетел внутрь, захлопнул, приподнял задвижку — одну, вторую, третью… Бессильно прислонившись к двери спиной, Микки несколько раз вдохнул и выдохнул, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. И тут до него резко дошло. Дверь была открыта. Кровь пульсировала в висках, когда он медленно прошёл вглубь покоев. Знакомая вонь наполнила ноздри. Микки прищурился, всматриваясь в полумрак комнаты, и разочарованно выдохнул. В кресле у письменного стола сидел Говард. Окинув Микки безразличным взглядом, он взял из рук слуги налитое красное яблоко и смачно вгрызся в него. Кусочек вылетел у него изо рта, когда он произнёс: — Ну что, сучонок, мало я тебя в детстве порол, да? За время, что Микки его не видел, он ещё пуще раздался вширь. Жирные пальцы посинели от колец, что некогда были впору. Лицо его, изборождённое морщинами, надулось и покраснело, а кустистые брови почти скрыли злобные маслянистые глазки, что с презрением взирали сейчас на Микки. Микки попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Капелька холодного пота стекла от плеча до копчика, вызвав волну мурашек по спине. В дверь заколотили, и слуга метнулся отпирать засовы. Пока он копошился, Говард, не прекращая с аппетитом пожирать яблоко, взял со стола мятые листки и зачитал на французском: — «Лисичка спряталась в ракушке. В ракушке много-много жемчужинок. Лисичка просит: пойдёмте со мной в соседнее море, спасать лисёнка? А жемчужинки ей отвечают: мы не можем без приказа жемчужного короля». Хм, занятные сказочки... Не находишь, Микки? Держи лицо. Только держи лицо; не выдавай себя, молчи, сделай вид, притворись — ты ни в чём не виноват, ты ничего не знаешь. Это чужое, это подбросили. Это просто бумага... Сзади раздались тяжёлые шаги. Подуло смрадом — Микки едва не вывернуло. Натянув на себя недоумевающую личину, он пролепетал: — О чём вы говорите, милорд? — Тут ещё подпись: Д. Вензеля, тополя. Интересное совпадение, а? — с этими словами Говард зло ощерился и едва заметно кивнул подошедшим бетам. Удар по шее сшиб Микки с ног. Оглушённый болью, Микки замычал, скукожившись на полу, и крепко обнял свой живот. Удары посыпались на него со всех сторон — второй, третий, десятый; рёбра сдавило так, что он едва не задохнулся. Микки зажмурился, сцепил зубы и закрылся, как учил его Говард когда-то. «Бьют толпой — закрывай руками голову, коленки прижми к животу…» — Так что происходит, Микки? А, ну ладно, выучи пока урок. Посильнее приложите, хлюпики, чего с ним церемонитесь?! Удары посыпались с новой силой. Микки потерялся в грохоте боли, глаза застилала пелена слёз, а над ухом раздавался злорадный рык и смрадное дыхание. ...Они били Микки долго, усердно, без ненависти, но со злорадством и с тем животным прилежанием, с каким послушная собака рвёт тело неугодного господину раба. Нужно было перетерпеть немного, а потом взмолить Говарда — он прикажет, и всё закончится. Ведь не навсегда, это не навсегда... — Смилуйтесь, Ваша Светлость, — просипел Микки в пыльный ковёр. Удары прекратились — лорд вскинул сальную ладонь. Микки из последних сил приподнялся на горящих от боли коленках. Бровь была рассечена, и кровь хлестала из неё, заливая глаз. Дрожа всем телом, Микки незаметно и легко, едва коснувшись, пощупал себя под пупком. Там всё было цело и невредимо. Всё тело было одной сплошной раной, а живот цел и невредим... Слава же богу, в которого Микки не верил, но зато верил Его Величество; вот только бы частичка Его Величества внутри жила и никогда, никогда его не покидала. Пусть всегда будет с ним, всегда даст силы выжить. Интересно, если бы Микки был женщиной-альфой, как бы Его Величество принял новость? На мгновение между ударами Микки представил себя в королевской спальне. Вечер спускается на их королевство, и за спиной потрескивает огонь в камине. Иен, нагой и разгорячённый вином и ласками, улыбается сквозь бесконечные поцелуи, обнимает и шепчет, что очень рад, что родится мальчик, обязательно альфа, и что это всё так хорошо и замечательно, что лучше не будет уже никогда. Больше не будет больно и плохо. Больше не будет больно… Больше… — Говорить будем, гадёныш ты мокрожопый? — Чем я провинился, милорд? — Тем, что принцесска свалила к лягушатникам и внезапно шлёт тебе недвусмысленные письма, — Говард потряс кипой листков у него перед его залитым кровью лицом. — Что всё это значит, Микки? На чьей ты теперь стороне, а? — Это не её письмо, Ваша Светлость. — А чьё же? — Я выполнял поручение Вашей Светлости… Мы с Его Величеством проводили вечер вместе, и он попросил меня написать ему сказку. Вы же знаете, какой он глупый. — И ты написал ему сказку на французской гербовой бумаге? Чёрт, сказал же ей — пусть писарь возьмёт простой листок. Микки, выругавшись про себя, сглотнул боль и пролепетал: — Я просто взял первую попавшуюся бумагу из стола, Ваша Светлость. Его Величество не любит ждать. — Я тоже не люблю ждать, Микки, — Говард наклонился к его лицу, и Микки едва не вывернуло от запаха гнилых зубов. — А ещё больше я не люблю, когда такие выблевки, как ты, нагло врут в лицо своему господину. Или ты уже забыл, кто твой господин? Так я напомню. — Пожалуйста, Ваша Светлость… Не надо, пожалуйста, я прошу вас… Микки вскрикнул, когда в очередной раз прилетело по спине. Невольно выгнулся — и тут же другой удар прилетел под грудь. Дыхание снова перехватило. Утробно кашляя, он свернулся калачиком, задрожал и заплакал, втянув шею. От ужасной боли провалился в небытие и то ли секунду, то ли минуту не чувствовал абсолютно ничего. ... Его резко окатили ледяной водой. Где только взяли — в такую-то жару? Мысль эта усталая медленно, словно вязкая патока, стекла в сторону — больно приподняли за волосы. — Даю тебе две недели, — услышал Микки сквозь шум в ушах. — Будешь тянуть — запру в Башне. На меня смотри! Микки через силу открыл глаза. Перед ним брезжила очерченная жирными складками рожа. Именно так — рожа, противная, ненавистная; рожа, в которую он с удовольствием плюнул бы. Рожу, которая всегда нависала, пугала, от которой всегда хотелось спрятаться где-то подальше, где она его не достанет своими вонючими пальцами... И вдруг боль резко куда-то делась. Тело всё ещё горело, но уже другим огнём — каким-то новым, неистовым. Куда-то делся страх, что накажет. Пропала жалость к его годам. Ушло и сыновье благоговение... — Я понял, Ваша Светлость, — отрешённо прошептал Микки, тупо и нагло глядя в глаза своему лорду. Пару месяцев назад Микки боялся вздохнуть в его сторону. Он усмехнулся, вспомнив строфу из поэмы, которую некогда читал Принцессе. Раб пред господином склонился, Тяжесть цепей давила на руки, Но в его взоре, мрачном и смелом, Горела искра, невзирая на муки... — А глазки тебя опускать не учили, наглец? Микки пялился ещё несколько секунд, с каким-то извращённым удовольствием наблюдая, как от злости у Говарда раздулись ноздри. Ещё мгновение — и у лорда дёрнулся мизинец, и рука, синюшная от тесных колец, уже шевельнулась, чтобы дать сигнал своим приспешникам — но Микки опустил взгляд. Его отпустили. С глухим стуком он завалился с колен на бок. Грузный шаг, лязг ключей, худосочные ноги служанки… Неужели поверил? Вот старый идиот. Микки осклабился, с силой вытолкнув воздух через рот, и утробно засмеялся. Он слишком хорошо знал Говарда. Пронесло только на время — старый лис своих врагов сначала стращал, а потом устраивал тёмную. Только сделал вид, что повёлся, а как начнёт вынюхивать — всё, не сдобровать. А про Микки через самого Микки не прознаешь. Так может, не станет? Лорд всё же параноик, кому ещё он может доверять? Микки ведь никогда его не подводил. А если и подводил, то исправлялся. Ну, поколотил, но ведь не вывез никуда, не кинул голодным альфам на перевоспитание... Значит, ещё один шанс. Микки непременно использует его, чтобы спасти короля. …Он не помнил, сколько так пролежал на холодном полу. Очнувшись, размазал лбом кровавое пятно по паркету и не понял сразу, где находится — всё было и знакомым, и чужим одновременно, а в голове крутилось только одно: Иен. Тяжело сглотнув горькую сухость, Микки слизнул запёкшуюся кровяную корочку с губ и с трудом перевернулся на живот. Оперевшись на локти, привстал на дрожащих ногах и снова упал. Тело саднило от каждого движения, даже от обычного вздоха. Пол был измазан кровью. Спина ныла, бедро справа сильно пекло — разодрали, мрази… Микки кое-как поднялся и осмотрел себя. Ну, вроде бы ничего не сломали. Знали, куда бить. Значит, и правда Говард дал ему шанс. Микки выпил кувшин воды, прополоскал рот, но вкус железа на языке не исчез. Рот справа был немного порван. Кожа на спине исцарапана каблуками. Он попытался сесть, но вскрикнул от боли — спина попросту не разгибалась. Кое-как обмывшись, Микки ушёл в холодный чулан. Парчовые костюмы с цветочными узорами жалостливо взирали на него с вешалок. Украшения с драгоценными каменьями грустно мерцали в блеске свеч. А самое главное — сундуки, большие и грузные сундуки с накопленными за много лет подарками лордов и господ — стояли под огромным слоем пыли и будто говорили своим молчаливым видом: «Зачем, зачем тебе это всё?» Микки тяжело опустился перед одним из сундуков. Чихнул пару раз и застонал от того, как снова заныло всё тело. Открыл крышку. Золото на мгновение ослепило его своим блеском. Микки приморгался, взял дрожащей рукой горсть монет. Царапина на пальце снова закровила, и кровь эта обагрила собой злосчастные монеты. Много ли счастья было от тех монет? Совсем не было. Всё это было пылью, всё было ничем, когда Его Величество был рядом. Разве мог лоск шёлковых одёжек сравниться с шёлком его волос? Конечно, нет. Разве мог блеск камешков сравниться с сиянием его улыбки? Нет, нет, никогда… Зализав раны овечьим жиром, маслом и пудрой, Микки приоделся, выгреб содержимое сундука в мешок и выполз из покоев, надеясь больше никогда туда не вернуться. Лишь бы Председательница оказалась в своём кабинете...

♚♚♚