Королевство

      Промозглым сентябрьским утром Иен молился в храме. За толстыми каменными стенами завывал осенний ветер. Так же выла его душа, измотанная томительным молчанием Бога — тот не хотел с ним говорить ни вчера, ни сегодня, ни месяц назад, и наверное, не захочет до конца его дней. То было только в храме Божием. Наедине с Микки Иен не тяготился грязным грехом, но стоило ему перешагнуть стены храма — грех повисал на нём тяжелейшим грузом, мешал проговорить слова святой молитвы. Стоять на коленях было уже не тяжело, только изредка покалывало слева. Такое ещё случалось, когда он забирался на лошадь. В последнее время рядом всегда был Микки. Он помогал залезть в седло и, когда Иен мычал от неприятного укола в колене, спрашивал: — Ваше Величество, всё ли в порядке? — Да, да… Возьми поводья. Микки вёл лошадь, придерживая его за ногу. Нога затекала, и каждый раз, когда Иен кряхтел от колющих мурашек, Микки гладил его по колену, сжимал и разжимал голень. Позже в сумерках они возвращались в покои, и после ванны Микки уже основательно разминал ему ноги. И Иену было легче. Иен размякал под сильными кряжистыми пальцами. Наблюдал, как длинная тёмная чёлка падает на лоб, когда омега старательно мял его застывшие мышцы. Однажды Иен протянул руку и зачесал эту чёлку за ухо. Микки поднял голову и взглянул ему в глаза — не томно, не оценивающе, как обычно смотрел по ночам, а как-то… Вопросительно. Беззащитно. Так смотрел маленький хорёчек, которого Иен поймал в лесу на охоте в детстве. Отпустит — не отпустит. Убьёт — не убьёт. Иен почесал его за ушком и отпустил. Так уж было жалко его, маленького. Лип смеялся над ним за это и шутил, что не зря он родился третьим. Жалость королям не к лицу. Жалость к омегам — тем более. Но Микки так хотелось обогреть и потискать, что Иен перестал давить в себе это желание — особенно после болезни. Микки был с ним всегда и везде. Микки поил его лекарствами и какими-то травами, которые приносила Лэйла. Микки кормил его с ложечки, предварительно распробовав всю еду, что приносили слуги. Он даже приделал к креслу колёсики и каждый вечер вывозил его тяжёлое тело на террасу подышать свежим воздухом. Сердце окутывала теплая волна, когда Иен, лёжа в тёплой постели, ловил на себе сонный взгляд. Иногда Микки засыпал рядом — это тоже было в новинку. Обычно всё уходил куда-то… Жаль, что нельзя было взять его с собой в церковь. В церкви Иену приходилось терпеть супругу. Женева, глядя на его хромую походку, только молча кривила губы. — Даже не спросишь, как я себя чувствую? — Я у духовника узнаю, спасибо. — И долго ещё ты не будешь со мной разговаривать? — Пока мой отец сидит в Башне по твоей милости, — королева сморщила нос, встала и бросила на ходу через плечо: — И пока ты трахаешь блядей. Не то что бы Иен хотел обсуждать с женой что-то, кроме погоды и встреч с послами, на которых они обязаны были сидеть вдвоём. Такое и обсуждать было не обязательно. Парламент пеной изошёл в нравоучениях — у Иена ужасно болела голова после каждого заседания. Особенно Председательница раздражала своим жужжанием. После неудавшейся свадьбы Принцессы и её побега во Францию Сэмми будто подменили: так наседала, словно ей был больше всех нужен его наследник. Разве виноват он был в том, что блудница-сестра решила так устроить свою судьбу? Иен осекал себя на подобных мыслях. Кто из них двоих больше заблудился — тот ещё вопрос. Единственный, кому от него не нужно было вообще ничего — это Микки. Разве только чтоб соглашался поесть, выпить лекарство и выйти на прогулку, но разве это много? Иену нравилось засыпать рядом с ним. Он всегда был тёплый и какой-то трепещущий, как воробышек — и пах молоком и сладкими пышками. Живот его, что всегда был мягким, немного округлился — и это так нравилось Иену, что за обедом он приказывал Лэйле положить ему большую порцию и пирожных побольше, чтобы кушал за двоих. Микки из раза в раз смущался, но смущённая ухмылка отчего-то быстро пропадала, и Иен снова встречался с тем самым опасливо-беззащитным взглядом. Спустя секунду пропадал и он. — Ты чего, хороший, не хочешь? Не вкусно? — Хочу, Ваше Величество. Очень вкусно… Бог перестал говорить с ним только в стенах церкви. А в стенах его спальни, прогретой летней жарой, Иен слышал его тихий голос, видел его светлый облик и ощущал своими ладонями мягкость кожи — и то был Бог в чужой сущности, но всё же Он. Всё, что у него было, трепетало в руках, светилось каким-то по истине детским счастьем и наполняло силами. Выходя под проливной дождь, Иен отмахивался от зонта, что держала над ним свита. Капли падали и стекали по его лицу и одежде, и он забывал про молитвы, про духовника, про упавший с храма крест. Больше не нужно было тянуться к небу. Небеса были прямо перед ним.

♚♚♚

Был вечер — ещё тёплый, но уже по-сентябрьски свежий. Они вернулись в покои после вечерней прогулки. Лэйла принесла таз тёплой воды, Микки помог раздеться, а затем сел мыть ему ноги. Микки что-то рассказывал — кажется, смешную историю про незадачливого графа, что перепил вина и спутал собачку с пышной дамской юбкой. Иен слушал, едва улавливая сюжет — больше пялился на омегу. Сегодня Иену особенно хотелось на него смотреть. Хотелось наблюдать за движениями губ, что так забавно складывали слова в истории — Иен так никогда не умел. Хотелось нюхать его волосы, которые он смазал вкусным пахучим маслом у висков. Хотелось ещё погладить его умелые руки… Иен опустил взгляд. Рукава белой блузы были закатаны по локоть. В тусклом свете, что падал от канделябров, Иен разглядел на его руке царапину. И царапина эта была странной. Вроде бы почти зажившая, но с каким-то странным контуром. Словно её присыпали чем-то… — Микки. — Да, Ваше Величество? — А что это у тебя на руке? Микки, не поднимая глаз, чуть спустил рукав. — Ерунда. Задел угол стола, когда вставал с постели. Не обращайте внимания. Иен протянул руку, чтобы погладить его по голове, и тут произошло нечто: Микки отдёрнул голову. Тут же смутившись, он аккуратно и медленно, словно боясь, подлез под его ладонь. Иен моргнул, и картинка из детства вдруг пришла в голову. Ах, вот так? Бери, гладь. Гладь как пса на конюшне, что жил там когда-то давно. Однажды, придя с Липом за лошадью, они увидели, как пьяный конюший лупил бедного Ричи. С тех пор пёс не давался — дёргался, стоило только занести над ним руку. Иен отмахнулся от этой мысли, нахмурился, провёл пальцами по вискам Микки. Тот поднял глаза и замер — казалось, он едва дышал. Отведя волосы от уха, Иен заметил ещё одну царапину. И ещё одну. И ещё — свет теперь падал, куда нужно. И тут Иен резко вспомнил мелкие синяки на бёдрах, что он видел на Микки в начале их знакомства. Вспомнил, как испачкался в пудре, прижав Микки к себе на конюшне. Вспомнил, как он закрывал подолом исподней рубашки бёдра, жалуясь на холод — и это в июле… — Микки. — Да, Ваше Величество? — одними губами вымолвил Микки. — Кто тебя избил? — Никто, Ваше Величество. Почему вы так подумали? — протараторил Микки. Слишком быстро — отчеканил, словно заранее заучил и повторил, как урок у гувернёра. Вместо ответа Иен сгрёб его за запястье, плеснул воды и растёр. — Ваше… Величество, — Микки выпучил глаза и попытался вырваться — слабо, не то боясь, не то нехотя. С его рук в таз потекли мутные ручейки; под ними на коже проступили кровоподтёки. Отпустив руки омеги, Иен взял ковшик с чистой водой, что Микки не успел использовать, и вылил ему на голову. Микки закашлялся и судорожно вздохнул, сглатывая воду. Его лицо, красивое и белое, тут же растеклось такими же мутно-белыми дорожками. Под слегка припухшими глазами проступили фиолетовые пятна. На щеке красовалась яркая ссадина; шея с одной стороны была словно чем-то истыкана… — Что это?! Микки моргнул и отвёл глаза. Глядя куда-то в пустоту, он молчал, плотно сомкнув губы. — Микки! — Иен схватил его за подбородок и повернул к себе, заглянув в испуганные глаза. — Кто это сделал? — Я просто упал с лошади. — Ты врёшь, — прорычал Иен. Отпустив омегу, он вскочил на ноги. Босиком прошлёпав ко столу, опёрся на него, пытаясь успокоиться. Кровь бурлила пламенной яростью, шумела в ушах, и хотелось снести всё на своём пути. Одна мысль вертелась в голове: его омегу кто-то избил, нужно найти и наказать, переломать им кости, повесить на крепостной стене… В конце концов, король он или нет? — Просто скажи имя, — отчеканил Иен через плечо. — Я же говорю, я упал с лошади… — Когда?! Мы же всё время были вместе. — Простите… — За что? — За то, что Вам пришлось это увидеть. — Так когда, Микки? Неужто ночью? — Что? — Микки недоумённо моргнул. — Ты уходишь, когда я засыпаю. Я ночью просыпаюсь, а тебя нет. Микки замялся на секунду; Иен хотел уже было спросить, зачем он врёт, но омега тут же выпалил: — Просто иногда становится жарко. Я иду на конюшню прогуляться, и в этот раз захотелось покататься… — Почему ты не попросил меня, когда мы вместе были на конюшне? — Все бы видели. — И что? — фыркнул Иен. — Все и так знают. — Негоже Его Величеству вести под уздцы лошадь, на которой сидит такой, как я. Иен смолк. Зерно правды в этом было. Он и сам подчас стыдился появляться на людях с омегой. От смешков за спиной становилось не по себе, скабрезные взгляды раздражали, а ещё об этих променадах докладывали Женеве, и когда Иену приходилось с ней встретиться, она вскользь упоминала подробности каждой прогулки. Например, о том, как Микки споткнулся на ступеньке террасы, или о том, как порывом ветра попону смахнуло набок. Или о том, как они возвращались в сумерках, и Иен не удержался, чтобы не поцеловать его в углу коридора — казалось, что хоть там обойдётся без свидетелей, но нет: жена знала обо всём. Повисла тишина. Микки, очевидно уловив причину его молчания, тихо произнёс: — Мне бы не хотелось ещё больше огорчить или смутить Ваше Величество. Поэтому я ничего не говорил. Понуро склонив голову, Микки колупал края бриджей над коленками и жевал губы. Синяки и ссадины на его прекрасном лице смотрелись так жалко, что Иен расчувствовался до кома в горле. Тяжело вздохнув, он подошёл к Микки и подал ему руку. Микки, опершись на него, поднялся, и они оказались друг напротив друга — близко-близко. Иен приблизился к его лицу, легонько взял за подбородок и, нахмурившись, оглядел ссадину. — Больно было? — Уже всё зажило, Ваше Величество. Иен внезапно вспомнил ночь, когда сделал ему больно. Перед глазами встал его растерянный вид, красные пятна на белых простынях и честное непонимание в глазах. — Ты никогда не говоришь, что тебе больно, — прошептал Иен ему в губы. — У тебя всегда «всё зажило». Микки усмехнулся чему-то и мотнул головой. — Меньше всего мне хотелось бы огорчить Ваше… — Прекрати! Прекрати скрывать от меня такие вещи. Ты же не сделал ничего плохого, да? Микки моргал, глядя куда-то ему в плечо, и жевал губы. Помолчав немного, он коротко произнёс — тихо-тихо, одними губами: — Да. Весь оставшийся вечер они провели в парной. Микки был весь в пудре и, как выяснилось, муке. Он рассказал, что каждое утро обмывался в кади или в тазу, а потом накладывал муку и пудру заново, перемешав их с водой и толчёными травами — так фиолетовые синяки лучше высветлялись. Микки упорно отказывался повернуться спиной — но Иен всё же развернул его к себе. На спине не было живого места. Красные, синие, фиолетовые следы; прикоснёшься — и Микки дёргается и замирает, бросив недоверчивый взгляд из-под ресниц. Как же можно было так упасть, да и где? На дорожках для конных прогулок в саду не было столько камней. Иен и сам падал с лошади не раз, особенно в детстве. Разве можно было поранить сразу спину, лицо, руки и, как он увидел позже, голени — от одного падения? Да ещё и так, чтобы синяк на синяке, чтобы всё, кроме живота и груди, было изрезано царапинами, помято ссадинами, покрыто кровавыми запёкшимися корочками? Иен прислонился лбом к его плечу и прошептал: — Ты точно ничего не хочешь мне сказать? Микки ощутимо замер, словно придумывая ответ. Повисла пауза. — Нет, Ваше Величество. Я рассказал всё, — наконец выдавил он. Иен вышел из кади, отказавшись от помощи Лэйлы — та, уловив его взгляд, ретировалась вон. Микки привстал за ним. Бросив суровый взгляд на омегу, Иен поднял его на руки, вынес из парной и уложил на свежие, только что поменянные Лэйлой простыни. Затем залез на постель сам, подлез ближе, подтянул одеяло и закутал себя вместе с Микки. Тот хныкнул, когда пальцы Иена коснулись спины. Иен ослабил объятия. — Ваше Величество… — Спи. Так, сплетясь телами, они провели ночь. Микки тихонечко сопел во сне, а Иен всё думал, думал, думал до самого рассвета. Омега не доверял ему. Была же тому какая-то причина. Может, это дело рук Женевы? Кому, как не ей ненавидеть Микки? Подослала к нему сволочей, а они и рады поколотить его омегу. И сколько раз такое было? И как часто? И разве он, король, не мог того предвидеть и предотвратить?.. Проваливаясь в сон, Иен не мог даже представить, что наутро всё внезапно встанет на свои места. Все вопросы отпадут сами собой, когда он проснётся — как всегда, в одиночестве — и заметит на полу клочок бумаги. Король Иен Галлагер не умел читать. Однако знак Повстанцев был ему хорошо знаком.

♚♚♚