Королевство

      В полдень было темно, словно ночью. Небо было черным-черно и высилось над новым храмом без креста, будто палач над обезглавленным телом. Проблески молний в душном облаке становились всё ярче, приближаясь ко дворцу. Раскаты грома, что догоняли их зловещий блеск, страшили так, что хотелось убежать и спрятаться в матушкином шкафу — словно тебе снова четыре, и нет ничего ужаснее летней грозы. Ну разве что разгневанный отец, который, напившись на пиру вина, всегда ищет их с матушкой, чтобы наказать за грех. Иен с детства привык к тому, что он сам и есть матушкин грех. Всё его существо, весь он от макушки до пят был для матушки чем-то постыдным. Матушка никогда не говорила этого вслух, но зато говорили другие. За спиной Иен иногда слышал шёпот — то Лэйла и ночная служка в детской тихонько чешут языками, то господа в кулуарах на балах, приёмах и праздниках, куда отец запретил ему являться, когда ему было пять. Даже Лип, узнав об этом, стал косо на него смотреть: правда, недолго, потому что Иен вообще-то хорошо умел загладить вину. Именно вину, именно загладить. Вторая вещь, к которой Иен привык с детства — это то, что он был виноват. Ведь если бы он не явился на белый свет, про матушкин грех никто бы не узнал. Поэтому он отдавал Липу все свои обеденные конфеты и пальму первенства в метании дротиков на стрельбище, куда их выводили нянечки после дневного сна. Важные дамы и их симпатичные дочери, что на балах крутились возле Третьего Наследника, уплывали крутиться возле Второго, когда Иен говорил, что строго блюдёт целибат до брака. Так же было и на охоте, куда Иен лет с восьми выезжал с Калебом и другими сынами графских фамилий. В поместье отца Калеба, именитого мавра, держали мавританок и мавританышей — таких же тёмных, как Калеб, омег. После охоты вся компания останавливалась там, и они — и девушки, и юноши — ходили рядом в распутных одеждах, крутили бёдрами, разносили яства, разливали вино по голодным ртам. Иен багровел от желаний, но отворачивался, а однажды, не выдержав стыда от греха, что ему пришлось наблюдать, выбежал вон. Калеб, впервые услышав про его богоугодное воздержание, скривился и покрутил у виска. Больше на охоту его не звали. Просто Калеб не понимал, что так нельзя. Ему так нельзя. Да и никому другому, но ему больше всех. Разве можно было искупить грех своего рождения по-другому? Разве мог Иен соблазниться на омегу, отдав себя тому же демону, что поглотил его бедную мать? Иен повзрослел, но шёпот за спиной не утих. Теперь вместо сплетен о своём рождении он слышал разное: кто-то восхищался силой духа, что дал ему Господь, а другие хихикали в кулак над его фарисейской сдержанностью. Последних было большинство. Иен не осуждал их, как завещал Всевышний. Ведь и вправду тяжело было поверить, что некогда третий претендент на английский престол, у которого из обязанностей только иногда показаться матушке на глаза да развлечь старшего брата, станет от всей души блюсти Закон Божий. Иен продолжал тихо жить до смерти своих царственных родителей, вероломного убийства сестры и, наконец, Революции. Потом, когда отгремели последние битвы за трон, и он волею судьбы, но своей воли супротив оказался под тяжестью короны, его женили. Иен был хорошим мужем. Укладывал жену по всем канонам, не бросался лобызаться, строго соблюдал время, разрешённое для благочестивого соития. Усмирял, когда не слушалась. Воспитывал, как пастырь свою заблудшую овцу. Бог гневался на королеву, наказывал за страсть пустой утробой, но Иен терпеливо ждал божией милости, и дождался бы однажды, если бы… Если бы не встретил Микки. Он был таким же, как другие омеги — и в то же время был не похож на других. Похожесть была в том, что он был… Ну, омегой. Симпатичным омегой, про которого дьявол на плече нашёптывал: возьми, возьми… Впрочем, так он нашёптывал и про многих других, но обычно Господь дарил Иену силы воспротивиться прелюбодеянию, и Иен уходил молиться, давил в себе греховную похоть или выплёскивал её в кулак. Хоть тоже грешно, но всё же простительно. Всё же не с грязным омегой… Он был от дьявола, он был проклятием, что погубит его брак, его честь и целомудрие. Бог отвернулся от королевской семьи — и он был тому причиной. Ведь недаром говорил епископ, что «всё зло сего мира — от омег, от них, окаянных, один разврат и горе, мытарства, голод и казни египетские, а також и разруха, и злосчастие, и всякая хворь». С Микки так не вышло. Микки был очарователен так, что невозможно было сдержаться. Микки отдавался ему полностью, беспрекословно, и только в его объятиях Иен находил покой. Хворь не мучила — когда Микки был рядом, не случилось ни одного припадка. Даже сейчас, после того, как Иен узнал, с какой нечистью связан омега, Иен не мог перестать думать о нём. Даже сейчас, сидя на внеочередном заседании Парламента и слушая убедительные речи лордов, он мучился противоречием чувств. — …Помимо прочего, мы вынуждены представить Вашему Величеству следующий эпизод, имевший место пару месяцев тому, в бытность вашей почтенной… — старый Говард, почтенный лорд и верховный главнокомандующий королевской армией, прокашлялся и зажевал губу, глядя на Иена. — Кхм, сестры… Обещанной семейству Слотт на выданье… Ваше Величество, вы слушаете? Под столом больно прилетело — Женева пихнула его в бедро. Иен встрепенулся, вытер вспотевшее лицо платком и снова обратился в слух: — Да, моей сестры на выданье… Я слушаю. По столу прокатился разочарованный вздох. Лорд Говард, тяжело вздохнув, продолжил: — Как стало известно через донесение верных слуг Его Величества: в лето сие, накануне свадьбы Принцессы Деборы и Чарльза из семейства Слотт, — Говард многозначительно кивнул Председательнице, которая почему-то скривилась и побелела, — омега, коего Его Величество одарил своей милостью, выменял заработанные нечестивым путём монеты на смертельный яд, который смешал с яствами в блюдах Его Величества… У Иена потемнело в глазах. Он зажмурился, силясь не закричать. Распахнул глаза, вздохнул и снова зажмурился: может, это сон? Может, это всё неправда и только видится. Вот Микки злостно хохочет, мешая отраву в его вине. Вот подаёт ему бокал — как подавал всегда, с почтенной полуулыбкой, чуть склонив голову. Коварно хмыкает, увидев, как последняя капля стекает из бокала в рот. — …После чего Его Величество закономерно почувствовал недомогание, и на пороге Святой Церкви ноги его больше не в силах были удержать тело. Королевские лекари не смогли верно определить первопричину хвори, так как доселе яд был неизвестного происхождения… Микки так счастливо улыбался, ведя его лошадь под уздцы. Так доверчиво задирал голову, ласкался щеками о его ладонь, так просто и чисто смотрел, когда никого не было рядом. А потом он лежал под ним и тяжело дышал, и глаза сверкали в темноте, и он тянулся вверх, прося поцелуя. Такой ласковый, что хотелось заобнимать, заласкать и выпить всего до дна. Видимо, до дна Иен пил только его отраву. — Ваше Величество! Свидетели сего гнусного преступления против Короны, — лорд Говард указал рукой на вошедших. Иен развернулся к дверям. На пороге стояли конвойные стражники, а перед ними — Лэйла и ещё одна женщина. Руки последней были перевязаны верёвками. Точно не из служанок — выглядит по-другому, не по-дворцовому. На лице красовались свежие ссадины. Простоволосая, без чепца и передника, она затравленно озиралась по сторонам — в отличие от аккуратной Лэйлы, что смиренно сложила ладони на животе и опустила глаза в пол. Иен уставился на Лэйлу, силясь поймать её взгляд, но та стояла, не поднимая глаз. Вторая брыкнулась, когда стражник попытался пригнуть её голову. — Кто это? — спросил Иен, кивнув на неё. — Ведьма из Хилтона, Ваше Величество, — Говард кивнул стражнику, и тот заломил женщине руки. Та заверещала, словно чёрт на сковородке, и заорала страшные ругательства на непонятном языке, которого Иен доселе никогда не слышал. Точно ведьма. — Как выяснила королевская полиция, презренная ведьма омега-масти, да ещё и родом из Московии. Сии обстоятельства о многом говорят, — лорд Говард прищурился, глядя в бумаги и, найдя нужное место, ткнул в него пальцем с грязным отросшим ногтем и зачитал: — «В лето сие грязный окаянный омега, к коему Его Величество по доброте души питал расположение, воспользовался сим, дабы удовлетворить свои чаяния, навязанные дьяволом, и купил у меня отравляющие зелья и яды разного происхождения и разного состава…» Так сказала ведьма на допросе, тут ещё две страницы с подробностями. Подтверждаете? — Говард обратился к ведьме. Стражник снова заломил ей руки, и она отрывисто закричала: — Да! Да! Пусти! Где моя дочь?! Я хочу обратно моя дочь! — женщина упала на колени, уворачиваясь от побоев стражи, и дальше снова пошли адские ругательства на её языке, которые Иен едва мог выносить. Он закрыл уши руками, силясь проснуться от страшного сна, в котором Микки предал его — так безжалостно, так подло и так отвратительно, что впору будет казнить его без промедления, без сожаления и лишних чувств. А чувства переполняли и душили, и всё, чего Иену хотелось — сбежать и излить их духовнику, сидящему за ширмой. Поклясться, что больше никогда, ни за что не свяжется с омегой, с богопротивным существом, которое так нагло вотрётся в доверие, а потом воткнёт нож в спину, говоря в глаза сладкие слова… Как он мог довериться дьяволу, упасть в его объятия, забыв всё, во что когда-то свято верил, и так сильно обмануться? Как можно было докатиться до того, чтобы вторую неделю сидеть и слушать, как священство отчитывает тебя при супруге, при всём честном Парламенте? Как его праведная жизнь превратилась в это? — Другое свидетельство от королевской службы обихода, — продолжил Говард, кивнув Лэйле. Та присела в реверансе, но глаз не подняла. — «Сей омега, пользуясь беспомощным состоянием Его Величества, поил его зельями неизвестного мне состава и происхождения»… Вот он, матушкин грех, где аукнулся. Вот тебе и блажь, и сладость, и приятный зуд в животе, когда смотришь в глаза, честные и прозрачные, как родниковая вода. Вот тебе и разговор под вино, вот тебе нежная кожа, застенчивая улыбка, за которой только дьявольская пропасть — и больше ничего. Душу продаст за цацки, а тебя — за цацки подороже. Оказалось, в этом весь Микки. Что же ему пообещали такого повстанцы, что он стоял и врал про записку, совершенно не краснея? — Ваше Величество, вы куда? Иен, едва помня себя, встал из-за стола. Женева схватила его за запястье, но он выдернул руку и подошёл к Лэйле. Та стояла, как кукла. Бледно-серое лицо было плоско, не выражало совершенно ничего. Иен взял её за плечи и заглянул в лицо: — Это правда? Служанка дёргано кивнула. — В глаза мне смотри. Лэйла не повиновалась. — Я приказываю тебе: посмотри мне в глаза. Она подняла голову словно нехотя. Её чёрные глаза ярко блестели в тусклом дневном свете. — Это правда, что он поил меня ядом? — Я не знаю, — одними губами прошептала Лэйла и быстро взглянула на лорда Говарда, что деловито кашлянул. — Он сказал, что это противоядие… — Ваше Величество, — перебил её Говард, — я прошу заметить, что все улики, собранные королевской полицией, являются неоспоримыми доказательствами того, что омега совершил преступление против Короны, и я решительно настаиваю на том, что его необходимо немедленно казнить… Иен уже не слышал лорда. Он сломя голову мчал к Микки.

♚♚♚