Королевство

      Микки не спал уже давно. Дни слились в одну длинную ленту. Мучительно и долго проходили они в покоях за плотно запертой дверью — Иен приказал закрыть его на ключ, и никто, кроме Лэйлы, не заходил внутрь. Она приносила ему поесть два раза в день. Как бы Микки ни пытался что-то выведать у неё, какие вопросы бы ни задавал — служанка неизменно молча ставила тарелки и уходила, оставляя его наедине с роем мыслей. Его тошнило по-страшному. Он не мог есть, не мог спать из-за того, что постоянно был голодный, а от голода тошнило ещё больше, и это был замкнутый круг. Иногда удавалось задремать, и в липких душных грёзах Микки виделось, что Иен пришёл к нему — прохладный, вкусно пахнущий дождём — и сказал, прижав к себе: «Всё хорошо, лапушка. Я поверил тебе, лапушка. Будем жить, лапушка»… Иен не приходил. Конечно, ведь ему было тяжело всё это принять. Повстанцы — это не шутки. Вот немного отойдёт, всё обдумает, увидит, какие все вокруг злые — и вернётся, и приголубит, и спросит, как он так догадался про заговор? Скажет: «Хорошо, что ты догадался. Ты у меня такой умный. Ты ведь мне поможешь?» Микки представлял это долгими ночами. Днём хотелось забыться сном, чтобы ничего не чувствовать. Микки не отсчитывал дни, а тянул их, лёжа на дурно пахнущих простынях. Их давно не меняли — постирать было нельзя, ведь воду теперь никто не носил. Микки казалось, что он отупел, отравился и сходит с ума. Не потерял счёт времени только благодаря Лэйле, что по часам носила ему еду. В очередной такой липкий, мокрый и по-сентябрьски промозглый день его король наконец навестил его. Засов за ним запер кто-то из свиты, но Иен приказал им уйти, и пока челядь торопливо расшаркивалась, утекая сквозь дверную щель, Микки смотрел на завтрак, к которому он едва притронулся, и жалел, что не доел весь. Вдруг Его Величество взволнуется, что он не доедает? Разозлится ещё, снова обругает. Но Иен даже не посмотрел на стол. Тяжело поднявшись, сложил руки на груди, прислонился спиной к шкафу и вперился в него молчаливым взглядом. Во взгляде том читалась холодная ярость. Иен никогда на него так не смотрел. Микки сразу же опустил взгляд и отвесил поклон — долгий и от того более почтительный, нежели доселе, когда они, казалось, сблизились, и можно было не утопать в формальностях и смотреть на короля, сколь хочется и когда хочется. Микки думал, что бы сказать, но король сам первым начал разговор, огорошив его вопросом: — Ничего не хочешь мне сказать? Микки тут же поднял голову. — Что же я должен… — Ну, не знаю, — с издёвкой отчеканил Иен. — Мало ли, хочешь повиниться. — Я знаю, что для Вас моя недавняя связь с Повстанцами... — осторожно начал Микки, но замолк, когда Иен зло рассмеялся и помотал головой. Его глаза сверкнули в пыльном полумраке. — А ещё кое в чём признаться не хочешь? Например, в том, что травил меня столько времени? Микки словно видел кошмарный сон. Точно, это снова повторялось, он снова спал. Вот сейчас зайдут и схватят их обоих, потащат на виселицу, а потом он проснётся в холодном поту на полу, в каморке за стенкой — туда Микки уходил от короля по ночам, чтобы тот не видел и не слышал, какими отвратительными бывают его дурные сны. Никто не заходил. А Иен смотрел на него, не мигая, и кривил лицо в страшной полуухмылке, и щёки его чертили дорожки слёз. Микки прошибло жаром, щёки его в миг сгорели. Карточный домик его огромной, дурацкой, ненужной любви рушился на глазах. — Что, не получилось меня убить? Поэтому тебе понадобилась помощь Повстанцев, французов и ещё Бог знает кого… — Нет, нет, я… Я всё тебе расскажу, Иен, — он осторожно шагнул вперёд и протянул к Иену свои руки, но не смог прикоснуться. Иен оттолкнул его и с жаром замотав головой, выплюнул: — Я тебе всё равно не поверю! Ты лжец и предатель. Ты отвратительный и грязный, и личина твоя дьявольская навеки проклята Богом. Раз, два, три — досчитай до десяти. Взгляни в его лицо, искажённое гневом. Смело, без страха, возьми за рукав, притяни к себе, приласкай — и всё станет, как раньше. Домик ещё стоит, хоть башенка уже слетела. Ещё можно собрать разлетевшиеся карты, приладить обратно… — Я всё, всё тебе объясню, — Микки снова шагнул к нему, ухватил за рукав, но тут же в ухе что-то треснуло, в зубах щёлкнуло, а скулу свела острая боль. Он снова оказался на полу — и на мгновение потерял сознание. Микки не помнил, как очнулся и встал на колени, либо это Иен его поднял — слабость последних дней дала о себе знать. Следующим, что он увидел, было лицо Иена, мокрое от слёз. Глаза его, бешеные и красные, были широко распахнуты. Губы сжались в ниточки и дёргались, а ноздри раздулись в гневном порыве. Он взял Микки за грудки, приблизился и отчеканил прямо в лицо: — Как ты смеешь мне тыкать после такого? Как ты не стыдишься даже заговорить со мной? Микки обнял его руки, что держали его за ворот дублета, своими ладонями. — Он заставил меня. — Кто? — Лорд Говард. — Ты врёшь. — Я делал это по его приказу. Сначала, — Микки погладил большим пальцем напряжённую руку, что почти душила его, держа за ворот. — Но потом я… Ты и я… Я перестал это делать, и тогда он меня избил. Иен снова замотал головой и зло ухмыльнулся, глядя в его глаза. Казалось, на секунду он поверил, но только на секунду — из глаз снова хлынули слёзы, и он отпустил Микки, отвернулся и закрыл лицо ладонью. Ничего хуже уже не могло случиться в этих покоях. Всего-то нужно успокоить своего короля. Он плачет — значит, ему жаль. И тогда Микки затараторил: — Иен, я прошу тебя… Договорись с Повстанцами. Я помогу тебе. Ещё лучше будет пойти на это вместе с Сэмми, иначе тебя убьют, — только он произнёс это, как Иен развернулся, и лицо его перекосило от ярости. — Причём тут вообще Сэмми?! — почти вскричал он. — Она не хочет твоей смерти. Она вторая после Сеймуров, кто хочет оставить тебя на троне. Ей нужна только доля на определённых условиях, но не престол. — Откуда ты знаешь? — Я говорил с ней, — произнёс Микки после небольшой паузы, и, когда он снова поднял голову на Иена, то понял: он окончательно себя закопал. Ярость пропала из вгляда короля, сменившись на нечто более ужасное. Иен смотрел на него с безжизненным отрешением, какое бывает у того, кто полностью и без остатка разочарован. Так смотрела Лилит перед смертью, и взгляд настолько напомнил её, что Микки сморгнул, силясь забыть наваждение. — То есть... Погоди. — Дёрганая ухмылка расколола лицо короля. — Сначала ты поишь меня ядом. Ложишься со мной в кровать, а потом, ночью, уходишь чёрт знает куда. Потом свободно, словно ты не жалкая потасканная шлюха, — произнёс он особенно резко, и на этих словах Микки больно кольнуло под сердцем, — а важный и полезный королевству человек, идёшь поболтать с Председательницей, которая топит меня, как облезлого котёнка, на каждом, чёрт тебя побери, каждом, — он выделил последнее слово, — заседании. Потом ты выходишь за крепостную стену обсудить моё свержение с богохульниками, еретиками и вольнодумцами, которые не признают ни Короны, ни Бога, для которых вообще нет ничего святого. Лжёшь мне и клевещешь на своего благородного лорда, что предоставил свидетелей, которые подтвердили, что ты хотел меня убить. И только ты поклянёшься, что между нами нет тайн, как я снова! — кто бы мог подумать? — узнаю о тебе что-то ещё. Каждое его слово было словно гвоздь в крышку гроба. Микки прикрыл глаза, силясь не закричать. — Я даже не хочу знать, в чём твой интерес и за сколько ты меня продал. Ты грязная погань, ты сквернавец, Микки, и место тебе — в аду. Домик всё сыпался, и сердце упало в его фундамент, разлетелось на кусочки — не соберёшь. Слёзы душили, и Микки уже не стеснялся их. Преклонившись к ногам Его Величества, он заглянул ему в глаза: — Давай мы сядем и поговорим? Я прошу тебя… — но Иен перебил его: — Зачем? Я тебе не верю. Ты лживая крыса. И ты будешь гнить там, где тебе самое место, среди крыс. Стража! — вдруг крикнул он. Тяжёлая дверь шумно распахнулась, ударив стену, и в покои вбежала охрана. Нет, не может быть. Нет, нет, нет; Микки тяжело ткнулся лицом в ноги короля, и слёзы заструились по щекам, обожгли подбородок и стекли на носики его туфель. С усилием подняв голову, Микки спросил одними губами: «Куда?» Иен ничего не ответил — лишь брезгливо отвернулся. Микки схватился за полы его дублета, но Иен отпихнул его к стражникам. Те схватили его, заломили болящие руки за такую же болящую спину и встали, ожидая приказа. Иен медлил. Всё так же отвернувшись, он стоял, сложив руки на груди и уперевшись взглядом в стену — то ли ожидая чего-то, то ли борясь с собой. — Я просто хотел, чтобы ты остался жив, — проревел Микки, согнувшись в три погибели от боли. — Я продам душу дьяволу, лишь бы ты был жив! — В Башню, — коротко бросил Иен страже. — В подвал, на самый нижний этаж. — Нет, Иен. Пожалуйста, не надо! Не надо! Микки видел, как тряслись его губы. Не может быть, чтобы он был настолько хладнокровен, как пытался казаться. Стража потащила его прочь, и тогда он решился на последнее, что могло спасти его от темницы, а любимого короля — от себя самого: — Я ношу твоего сына! Слышишь?! Иен, я ношу твоего сына!.. Иен бросил на него последний безучастный взгляд. Дверь захлопнулась, и ноги подкосились от горя — Микки рухнул, захлёбываясь в рыданиях, и стража утащила его под руки по коридору.

♚♚♚