Королевство

      Кап, кап, кап. Кап, кап, кап… Кап, кап, кап. Холодный сырой воздух обжигал глотку. Микки без конца кашлял и смотрел в лужу, куда с потолка капала затхлая вода. Не успел предыдущий круг от капли расплыться к краям, как в лужу падала следующая, и ещё одна, и ещё — и этот мерный звук слился со стенами, облепил и проник во всё, что его окружало: в плесневелую каменную кладку, в решётки узенького окошка в маленькой двери, в клочья вонючей соломы в углу, в жестяную кружку с грубо привинченной ручкой, что царапала кожу каждый раз, когда Микки брал её в руки. Ржавчина почти съела болты, на которых держалась эта дурацкая ручка. Микки каждый раз с сожалением думал: лучше бы оно так петли на двери покоробило, этой ржавчиной. Тогда он бы, наверное, сорвал их и сбежал. Подгадал бы время, когда стража уснёт — и был таков. Тёмными уголками, тайными ходами, узкими лазами прибежал бы к своему королю. Сказал бы: «Прости, мой милый». А тот бы обрадовался: «Ты не злишься? Это был не я, это Говард заставил заточить тебя в темницу. Тебе приснилось, что это я». Микки легко бы ему поверил. Он хорошо держался. Он даже сам не знал, что так может. Только от воды тошнило. От еды, впрочем, тоже. Но есть не хотелось, а вот пить — нестерпимо. Раз в день тюремщики приносили тарелку и кружку, на которую клали кусок хлеба. Сначала Микки брал тарелку и ковырял пальцами холодную серую жижу, пытаясь выцепить съедобные куски, пока не натыкался на таракана. Тошнота подступала к горлу, и он отпихивал это хрючево к ебене матери. Брал хлеб и сосал влажную краюшку — если не отдавала плесенью, считай, день удался. Потом, зажмурившись, запивал её тухлой водой. Не вырвало — день удался вдвойне. А втройне — если сразу же засыпал, забившись в угол после столь щедрой трапезы. Сон этот был настолько редок, насколько и желанен. Ему снились шоколадные эклеры из тайничка и Иен. В этих снах он кормил Микки с рук, а потом гладил по голове и утешал: «Ничего, мой хороший. Ничего, всё образуется, вот увидишь…» Микки просыпался и сочинял свою речь. Ведь Иен обязательно сменит гнев на милость и придёт за ним. Разве мог он не прийти? Слова в запале злы и безжалостны, но Микки помнил, как нежны его руки. И ночь нежна, и глаза не лгут, и «лапушкой» был только он — такое не подделаешь. Микки проговаривал слова любви с жаром, представляя, как произносит их, стоя перед своим королём. Губы его спеклись и засохли, и грязная мокрая крыса, что ошивалась у тарелки с остатками еды, была его единственным слушателем. Ну, может быть, ещё кто-то или что-то у него в утробе. Живот раздуло ещё больше — то ли от голода, то ли от того, что маленькое там росло. Оно, это маленькое, за месяц словно окрепло. Микки щипал себя за пупок, прижимал бёдра к животу и чувствовал, что внутри его есть что-то ещё— и теперь уже точно. Микки думал: а если Его Величество будет не в духе? Если не простит его, тогда что? Ему так хотелось посмотреть на маленькое. Там наверняка мальчик, альфа, похожий на Иена как две капли воды. Пройдёт ещё несколько месяцев, и вот маленькое получится и выйдет наружу. А Иен его не простит. Время сначала шло медленно-медленно. Микки делал зарубки на каменной стене, отмечая день палочкой. Раз, два, три, четыре, пять — и перечеркнули. А эти пять перечёркнутых палок по шесть раз — вот и месяц прошёл. А потом всё по новой — вот и два минуло. Однажды Микки снова очнулся от короткой мутной дрёмы поутру. Тусклый свет просачивался сквозь решётку окошка под потолком. Окошко это больше напоминало щель, чем собственно окно. Спасибо и на том: так Микки знал, что наступил новый день — для него, и для его короля тоже. Интересно, чем Иен сейчас занят? Хорошо ли он спал? Может, прямо сейчас он спит крепким сном, а на губах остался вкус вина. Микки лёг бы рядом, чтобы всю ночь смотреть в красивое лицо. В предрассветных сумерках поцеловал бы, слизав с любимых губ терпкий привкус. Аккуратно привстав, слез бы с постели. Лёг бы прикорнуть — в каморке за покоями, или в уборной, или в платяном шкафу — там, где Его Величество не услышит его стенаний. — Захлопни уже свою шарманку! — орал на него злой и невыспавшийся стражник. Микки проморгался и спрятал болящую шею в ворот рубашки. Теперь от голода он плохо засыпал и легко просыпался, приходя в себя с одного окрика. Сэнди, бывало, по несколько минут не могла привести его в чувство. «Сначала ты стонешь и хмуришься, потом начинаешь дёргаться, падаешь с кровати на пол. Потом орёшь, бьёшься башкой о пол и обсираешься…» В конце концов, Микки открывал глаза. Привыкшая Сэнди с тяжёлым вздохом несла таз, полотенца и салфетки. Микки ни за что бы не допустил, чтобы Его Величество это увидел. Сейчас бы бокал каберне и сидеть у него на коленях, пока в камине уютно потрескивают дрова. Поцеловать его в шею, шутливо подуть в аккуратную раковину ушка, чтобы он зажмурился и фыркнул. Почесать носом нос — кончик, самую малость, как голубочек. Невесомо так, ни на что не претендуя, не надеясь на «долго и счастливо». Долго и счастливо у него обязательно будет — но только с женой, с какой-нибудь наследницей чего-нибудь. А с Микки будет приятно. Быстро или долго — это уж как повезёт. Микки изо всех сил растягивал «быстро». Иногда после очередной ночи с королём, когда начинало светать, одна из тысячи его мыслей была: чёрт побери, да он же может остановить время! Время не останавливалось. Дни шли неумолимо, и однажды, приоткрыв опухшие глаза поутру, Микки по привычке потянулся к камушку, чтобы сделать очередную зарубку. Камушек за ночь странно отяжелел… Поднять его Микки не смог.

♚♚♚

«Святой Ангел Божий, хранитель и покровитель души моей! Пребудь со мною сегодня, направь меня на путь заповедей Божиих и удали от меня все искушения зла…» Глаза болели нестерпимо. Иен без конца тёр их, но тогда они начинали ещё и чесаться. В конце концов он поднялся, взглянул в мутное зеркало шкафчика — красные. Через силу заставил себя не тереть. А может, закрыть их, чтобы не так болели? Так даже лучше для Бога. Так Бог увидит: Иен настолько усерден в раскаянии, что аж зажмурился. Усердное раскаяние щедро вознаграждается, правда? «Отеческому провидению Твоему, Боже, поручаю весь мир и смиренно прошу Тебя: ниспошли благодать Твою на святую Церковь, на верховного ее пастыря — Папу Римского, на епископа Кранмера, на всю Англию, на мою сестру Дебору, на мою супругу Женеву, на мою грешную недостойную душу…» Знамение, поклон. Ещё раз знамение, поклон. Ещё раз — от головы к животу, слева направо, поклон. Женева ещё не ответила на его письма, но скоро наверняка сменит гнев на милость. Ещё ведь не поздно ступить на путь истинный, так? «Сжалься особенно над теми, кто не знает Тебя и не повинуется воле Твоей. Всех нас соделай, Боже, верными детьми Твоими, и души усопших по милосердию Твоему да почивают в мире. Аминь…» А с повстанцами он уж как-нибудь разберётся. Ей-богу, разберётся. Можно ведь начать с пленных. Можно их научить уму-разуму как следует — не всех, конечно, но перед плетью и темницей только дураки не устрашатся. Божий гнев настигнет их, поморит голодом да тьмой, и тогда соберёт он, король Англии, всех пред своими очами, и скажет: «Ну что, вразумил вас Господь?» Те ответят: «Вразумил, Ваше Величество». «Обещаете жить праведно и в послушании?» «Обещаем, Ваше Величество». А потом Иен раздаст их тем альфам, у кого нет омеги. И станут поумневшие омеги служить им так, как завещал Бог: прилежно, преданно и верно. Хорошо бы у них была церковь. И действительно, отчего омегам нельзя в церковь? Отдельную, чтоб не смущали никого. И священник свой, омежий. Хотя лучше взять из бет. Хорошо же? «Боже, будь милостив ко мне грешному… Боже…» Иен привёл бы туда Микки. Заставил бы исповедаться. Покаялся бы омега во всех грехах перед Отцом Всевышним. Сказал бы: «Не был верен я Его Величеству, каюсь. Был нечист в помыслах своих, хотел Его Величество умертвить да монету свою грязную с того поиметь, каюсь, каюсь. И брюхо себе нагулял в блядских каморках, каюсь, каюсь, каюсь», — и тридцать поклонов. Нет, пожалуй, мало будет: тринадцать. Тринадцать… Три-над-цать. То есть три над цать, «над». А если «над», то это ведь больше, чем тридцать, так? Ладно, пусть на всякий случай будет тысяча. Тысяча — это точно много, Иен знал. А потом в башню до следующего лета, и никуда не выпущать, строго следить — пусть посидит, подумает! А следующим летом Иен пришёл бы, а Микки уже и подумал, уже и без брюха. За год точно разрешится — матушка дольше с брюхом не ходила. Дитёнок — ну пусть будет, что уж… А надоест — няньки унесут. Иен иногда скучал по последним братьям, что померли в малолетстве. Вот и пусть бегает заместо них. Одно злило Иена: Лэйла куда-то пропала, а вместо неё какие-то уродцы вокруг начали ходить. Яства подают, одеться помогут — если нужно, конечно, а вина таскают — о-ой, Лэйла не дала бы столько выпить! И вот уж месяц прошёл с тех пор, как вышел наружу весь обман подлого омеги. Захотел Иен спуститься в темницу да спросить, зачем так поступил с ним? Зачем предал? А они ему не дали почему-то. Привели какого-то юного мальчика... Сладко пах, однако. Даже чересчур сладко, аж приторно. Микки пах совсем не так. У Микки волосы тёмного каштана, гладкими плавными волнами до плеч. А этот — светленький и кудрявый. Микки статный, с круглыми плечами и наливной попой — со всех сторон ладный. А тот был какой-то худой и несуразный... Иен уже был изрядно пьян, когда пришёл второй — ещё младше, ещё больше не похож на Микки. «Тебе сколько лет?» «Одиннадцать, Ваше Величество». «Ты что тут… Зачем тут…» — проговорил Иен в ответ. Язык подвёл его, и голова как-то резко встретилась с постелью. Прежде чем забыться тяжёлым сном, он услышал сквозь мутную пелену: «Ты зачем его так напоил? Он даже не залез на меня ни разу!» «На меня тоже, если тебя это утешит!» «Сэмми же предупреждала, что этот порошок с вином так подействует, что он двух слов связать не сможет». «Ну так то про слова! А про хер, что не встанет, мне откуда было знать? Чёрт, даже отсосать не дал». «Что скажем Председательнице?» «Что трахались с ним и вином с порошком напоили, что ещё? Скажем, ну… Меня в жопу, тебя в рот, а потом выпил лекарство». «Меня в жопу, тебя в рот, а потом…» «Да нет, это меня в жопу, дурень! Не перепутай, а то огребём». — Уйдите… Уйдите, — промычал Иен, желая только одного: тишины, и чтобы никого рядом. Чтобы блаженство, расползшееся по телу от вина, осталось надолго и не позволяло думать ни о чём. Ни о том, что вечер душный и томный, в покоях натоплено даже чересчур. Ни о том, что у него в покоях делают малолетние омеги. Ни о том, как они хотели навести на него страшную клевету… И как вообще они могли! Как кому-то в голову пришло, как этой Сэмми в голову пришло, боже… Не может ведь быть так, чтобы в ребёнка — ну суть дети же, хоть и размалёванные, в коротких панталончиках — всё равно дети, и чтоб он их, чтоб он кого-то из них… Фу! Додумались же намалеваться! Вот сучата! Микки так красиво подкрашивал губы, так аккуратно чернил брови, а эти что? Смех, да и только. Всё же что-то здесь не сходилось. Ладно Микки — он взрослый, он сам хочет, чтоб его альфа поимел. А ребёнок разве сам такое с собой сделает? Наверное, Сэмми и науськала. Ох уж эта Сэмми... Иен столько пил, что мысли ворочались так же тяжело, как и язык. Слуги, что пришли вместо Лэйлы, подливали в бокал и днём, и ночью. Голова словно плыла по волнам, а едва острая скала тыкала в висок, они наливали ещё, и тогда он, окончательно раздобрев, вставал молиться в углу своих покоев. Пошла ты к чёрту, Женева, хоть сто лет не приходи, не отвечай — тебе же хуже. День смешался с ночью, а значит, время остановилось — и можно жить в таком забытьи ещё долго-долго, почти вечно, и ничего не случится, и Микки покается и будет, как прежде, ласковый, послушный и совсем, совсем не беременный…

♚♚♚

Отлили последние осенние дожди. Клёны сбросили золотой убор, укрыв дорожки и тропинки ярким одеялом. Порывистый ветер пробирал до костей. Иен кутался в мантию, прятал шею в мех и поглядывал на жену. Блёклая и тихая, Женева шла, оперевшись на руки фрейлин, и поджимала сухие губы. Сегодня, в годовщину Революции, они вместе отстояли мессу. — Когда ты вернёшься? Женева хмыкнула в ответ: — Вернусь? К тебе? — Ну, да… Она вздохнула и остановилась, криво усмехнувшись. — Никогда, Иен. Иен ощутил, как от злости и возмущения загорелось лицо. Женщина суть такая же гадюка, что омега. — Что ты о себе возомнила?! Ты моя жена! — И что мне теперь, с тобой идти ко дну? — выплюнула Женева. Зубы её были плотно сжаты, и она с вызовом взглянула Иену в глаза. — Лучше в монастырь, чем с тем, кто на всё королевство позорит мою честь, — немного помолчав, она обошла его и кинула через плечо: — Да и свою тоже. Черт тебя дери, женщина! Проклятая женщина, дура! Иен развернулся и зло схватил её за локоть. — Пусти, Антихрист! — Что ты сказала?! Не боишься, что рот отсохнет такую хулу возводить на мужа своего? Ненавистная жена рассмеялась Иену в лицо. Когда её лицо разгладилось, Иен заметил, что морщины в уголках глаз и на лбу не разгладились, а ещё больше прочертились на коже. Печать усталости залегла и под глазами. — Ты сам на себя возвёл все возможные хулы, идиот, — отчеканила она, приблизившись к его лицу. Иен сморщился, когда капелька слюны брызнула ему на шёку. Краем глаза он заметил, как заволновалась свита. — Мало того, что связался с грязью, так ещё и ублюдка заделал. А законная жена, надо же, не принесла, — улыбка криво расколола её лицо. — Ублюдок не мой. Насмешливое лицо королевы вдруг вытянулось; глаза округлились, и она удивлённо выдохнула. Проглотив ещё один вздох, впилась взглядом в его лицо и произнесла: — Я, кажется, ошиблась в тебе. Когда давала клятвы у алтаря, то уже знала, что ты глуповат… Но вот подлецом ты точно не был. Иену захотелось её ударить. — Замолчи. —Теперь я даже не знаю, —Женева всё равно продолжила, — правда ли ты тот самый наивный и добрый король, которого я любила. Иен закатил глаза и отвернулся, отшатнулся от неё. Чёрт с ней, раз не замолчит — нужно хотя бы выдержать лицо. Выдержать, чтобы не увидела, как ранили её слова. Её, давно постылой, нелюбимой — и ранили. Ведь сколько надежд было в тот самый день, в день свадьбы, когда она стояла перед ним в белой фате! Стояла и была такой красивой, что Иен подумал, что это и есть оно. — И что же, теперь не тот? — хмыкнул он. — Ты сама виновата, что я начал смотреть на других, дура. Не надо было отступать от святых канонов, когда я делил с тобой ложе… — Да мне уже всё равно, Иен, — пробормотала она тихо, но твёрдо, без надрыва в голосе, без слёз и вздохов. Только бесконечная усталость красила её лицо в серый цвет. Серое, блёклое лицо с едва розовыми щеками, что зардели на холодном ветру. — Разве? — Можешь сколько угодно болтать про святые каноны, на которые ты сам плевал с высоченной такой колокольни, — она кивнула на костёл, стоявший неподалёку. — Ты целовал его и трахал, как тебе вздумается. Ты сдирал с него сорочку, а меня всегда заставлял прикрыться… А теперь ты врёшь сам себе, потому что боишься признать, что у тебя будет бастард. Незаконное дитя, почти как ты сам, — она вскинула бровь, явно намекая на матушкин грех. — Я тебя не предупреждала? — Замолчи! — А то что? — Женева оглянулась на свиту. Слуги и фрейлины смущённо отвернулись и сделали вид, что не слушают. — Весь дворец знает, Иен. У стен есть уши и глаза. И дело даже не в том, что ты изменил мне, понимаешь? — она сморщилась в натужной ухмылке. Иен оторопел: — В чём тогда? — Я думала, что я не так сделала. Я думала об этом каждый день, я хотела понять тебя, я завидовала ему и… — она прервалась и закусила щеку. Глаза её наполнились слезами, и она расширила их — наверное, не хотела, чтобы слёзы вытекли. Иен молча слушал её. Странное предчувствие холодило кровь в жилах. — Ну? — Я иногда ночью представляла себя на его месте. И вот теперь вижу, что зря. Зря я ему завидовала. Иену хотелось рассмеяться, но он только сдавленно фыркнул: —Ты никогда не будешь на его месте. Он омега… — А он никогда не будет на твоём, — перебила его жена. — А мог бы далеко пойти! Как твой друг детства Калеб, например. Или Сэмми. Она ведь той же масти, что и твой мальчишка? Не осталось сил ни молчать, ни говорить. Лицо сгорело вмиг; Иен упорно молчал, ненавидя супругу всеми фибрами души. — Или твоя служанка, Лэйла. Почему из всего твоего окружения только этот бедный мальчик не там, где все остальные? Сам догадаешься, или подсказать? — Потому что я его туда отправил. И он того заслужил! — Потому что он дал Парламенту использовать себя, чтобы сохранить тебе жизнь ещё на какое-то время, пока до тебя не дойдёт! Вошёл в пасть ко льву по доброй воле и застрял там, чтобы ты успел убежать! — королева почти вскрикнула. Иен оторопел: — Зачем ты мне это рассказываешь? Ты что, сговорилась с ним? — Я тебе по старой памяти глаза пытаюсь открыть, пока ещё не слишком поздно. На моего отца, лорда Сеймура, наговорили те, кто хотел, чтобы ты остался без защиты, чтобы тебя, дурака, проще было с трона спихнуть. И всё шло по их плану, но вот незадача: появился ещё один безумец, который встал у них на пути. Маленький такой омежка, почти букашка. Тихенький, личико смазливое, глазки в пол. Ручки на животе сложил — и стоит покорно… Так на него и не подумаешь. Но сколько он принёс им проблем, ты бы знал! — Замолчи, что ты несёшь?! — Да ты один здесь ничего не видишь и не слышишь, божий ты агнец! А я знаю, что он у Председательницы в ногах валялся! Своими глазами видела, как он в тебя, идиота, вцепился на постели загаженной, когда ты блевал не переставая, говорит: «Не отдам», — и нож из рукава торчит. Один, мать его, перочинный нож! — последнее она прошипела, словно змея, сильно понизив голос. — Против моей охраны, свиты, врачей и солдат, которые без пяти минут дадут присягу какому-нибудь выскочке! На секунду что-то вдруг шевельнулось внутри, но Иен тут же отмёл эти тени сомнений. У Председательницы он в ногах валялся? Ну так у неё все в ногах валяются, рано или поздно, она же полкоролевства под себя подмяла. А то, что нож наставил на врачей — разве это дело? И вообще, с чего вдруг Женева, которая ненавидела Микки, так его защищает? — Я его даже зауважала тогда, — словно прочитав его мысли, сказала Женева. — За смелость. Я бы под страхом смерти за тебя так не впряглась. Ты попросту того не стоишь. А была бы на твоём месте, уже седлала коня и валила отсюда куда подальше. Вместе с ним, — она многозначительно вскинула брови. — Потому что полезно такого преданного дурачка под рукой иметь. У моего отца хотя бы свои интересы были за тебя всех остальных топить. А твой омега отдал себя на заклание, лишь бы тебя не тронули. Чёрт знает, что он в тебе нашёл. Развернувшись, Женева махнула краем плаща и зашагала в другую сторону, к тропинке, что вела к подъездной площадке. Там её уже ждала карета. Фрейлины устремились за ней. Иен ошарашенно смотрел ей вслед и не заметил, как остался стоять совсем один. Только клёны вокруг шумели последними красными листьями, да где-то вдалеке за крепостной стеной выли дворовые собаки.

♚♚♚