Королевство

Микки открыл глаза. Он всё ещё был здесь, в камере дворцовой темницы. Есть не хотелось. Сесть или встать — очень хотелось, но не было сил. Он попробовал приподняться, но невидимой силой его пригвоздило обратно к соломе, которая перестала так вонюче и раздражающе пахнуть пару дней назад. Наверное, он просто привык к этому запаху, запаху плесени, которым пахло здесь всё — и стены, и пол, и солома, и он сам, и камень, которым он поначалу делал зарубки на стене, а теперь не мог даже поднять. Поэтому он не знал, сколько прошло времени с последнего зарубка, не помнил, сколько раз в щёлочку окна светило солнце с тех пор, как он сделал последний из них. Это огорчало и в то же время радовало. С одной стороны, лишённый связи с миром наверху, Микки не мог даже предположить, что там происходило. А с другой — он так часто хотел остановить время, когда был с королём. Прилепиться неприглядной глиной, присохнуть к его тёплой груди так, что не отодрать; защитить сердце от ран и злого ножа, и не наблюдая часов, всегда быть рядом и не считать дни до того, как всё закончится. Бойся своих желаний — сбылось только то, что Микки и правда не знал, какое сейчас число и месяц. Тринадцать чёрточек — а дальше сплошное пятно в холодном и голодном полубеспамятстве. Стражники молча приносили миску с несъедобным варевом и тут же уходили, не ответив на его вопрос. Микки позже подумал, что навряд ли они умели считать. Во дворце календарь был никому не нужен. Только крестьянам да батракам, да всяким «прихвостням», как называл его Говард, нужно знать, когда придёт пора пожинать плоды. Плод в его чреве пока был слишком мал для этого. Одно Микки знал точно — всё ещё зима, всё ещё холодно, а дитя внутри скоро будет нечем обогреть, потому что от голода Микки сам мёрз всё пуще с каждым днём. Скудную еду носили всё реже: если попервой Микки каждый день ковырял склизкую и тухлую кашу с тараканами, которой впору кормить скот в хлеву, то сейчас был бы рад даже этому. Вода была каждый день — капала с потолка; он собирал её, сидя в центре камеры и подставив ладони, и уже не обращал внимания на её противный плесневелый вкус. Ещё огорчало то, что он больше не видел снов. Раньше ему снился Иен, и это были хорошие, недолгие сны. Потом снился Говард, который стоит над королевской постелью и тычет рапирой в подушку, и с простыни на паркет капает кровь — от этих снов Микки долго не спал после. А потом сны перестали сниться совсем. Да и сон ушёл — Микки только впадал в забытье, как его тут же что-то будило. Сначала это был лязг оружия и цепей, крик ворон откуда-то снаружи, кашель стражников. Потом — их голоса, приглушённые стенами темницы. Потом голоса стали громче и яснее, слова чётче, и Микки понял, что слышит их у себя в голове. Спустя какое-то время голоса пропали, остались только резкие звуки — то пищащие, то шипящие — и появились узоры на стенах. Узоры складывались в буквы, и Микки знал эти буквы, но почему-то не мог прочитать. Странные человеческие силуэты вставали перед глазами тёмным облаком, закрывая стены с буквами. Крысы хозяйничали в камере, словно у себя дома, и уже давно не боялись его, а одна едва не укусила — Микки едва нашёл в себе силы отпихнуть её ногой. «Это всё чудится, чудится от голода», — успокаивал себя Микки, когда в очередной раз ему не удалось забыться сном. Разглядев в полутьме свои ноги, Микки заметил, как распухли лодыжки, и попытался подтянуть их к себе, но не удалось. Не хватило сил, да и живот мешал. Он тоже распух — быстро, за пару дней. Дитя в утробе вроде бы не растёт так быстро? Микки попробовал посчитать овец, но цифры забылись. Помнилось только до шести — а дальше он, как ни пытался, всё не мог вспомнить. Так и гонял по кругу от одного до шести и обратно. Не помогало. Сложно было даже прикрыть глаза. Микки устал от постоянной темноты, и глаза, казалось, скоро выкатятся наружу. В какой-то момент он подумал: а есть ли у него вообще глаза? Странная мысль. На всякий случай Микки решил проверить. Собрав последние силы, он напряг руку, поднёс её к лицу, потрогал лоб и щёки. Глаза точно были и — с рукой на лбу стало совсем ничего не видно. А отнял — очертания камеры с мельтешащими видениями вернулись обратно. Было и что-то другое на лице — что-то острое. Микки подтянул вторую руку, потрогал левую половину лица и понял, что это его собственные скулы. Кости сильно натянули кожу, и она трескалась и зудела. Микки закрыл глаза. Он всё ещё был здесь, в этой камере, в дворцовой темнице. Он никогда не выберется отсюда. Смутная надежда на то, что Его Величество навестит его, а то и совсем сменит гнев на милость, постепенно угасла. Микки тупо трогал круглый, твёрдый живот и думал: интересно, помнит ли госпожа Председательница про их уговор? Ей ведь было что терять. Наверняка испугалась. Вытащи она его отсюда, на неё сразу же упадёт его грязная тень. Связь с Повстанцами — это вам не шутки… Между мыслями о Его Величестве и Председательнице Микки какое-то время думал о смерти. Страшился каждого шороха, а когда в коридоре за дубовой дверью раздавались шаги и лязг, сворачивался клубком, обнимал себя руками и зарывался лицом в вонючую солому. «Только бы не сюда, только не ко мне», — повторял про себя. Было странно, что его до сих пор не казнили. Может, вообще про него забыли? Мало ли Повстанцев сидит в темницах, за год всех не казнишь… Нет, Говард бы не забыл. Первое, что лорд сделал бы на месте Его Величества — отправил на виселицу. И так Микки думал долго-долго, пока мог. Много злился. Изредка вытирал злые слёзы. А потом перестал. Не осталось сил даже на это. Оказалось, как много сил уходит на то, чтобы думать и чувствовать! Сначала мысли перестали роиться в голове бесконечным клубком и начали идти по очереди. Потом из этой очереди оставалась одна, которая занимала его на какое-то время. Потом и эта одна пропала, уступив место односложным фразам, видениям, обрывкам счастливых воспоминаний. А потом и это ушло. Остался только шум в голове, бессонница и жажда, и единственная мысль — подняться, набрать в ладони воду, выпить, доползти до соломы, лечь. И всё. Холод уже не мучил, только мешал попить — задубелые опухшие ноги плохо слушались. Всё вокруг превратилось в неважное, ненужное; он сам, стены вокруг, «маленькое» внутри, затхлая плесневелая вода — всё это скоро закончится. А если так, зачем вставать? Пить? Не нужно. Так всё закончится даже быстрее. Будет не больно, не голодно, не холодно и совсем не плохо. Будет никак, совсем никак. Уже никак… Микки свернулся клубочком, обняв живот, и провалился в безвременье окончательно.

♚♚♚

Предрассветная мгла висела над городом. Пасмурное небо не пропускало ни единого лучика солнца. Каменная брусчатка подёрнулась слоем мелкого снега, который тут же таял, покрывая камни блестящими капельками. Было около семи утра, но на главной городской площади Йорка уже сновали люди. Грязные бородатые мужики в рваных туфлях катили бочки, тележки, вели на верёвочке скот. Женщины с усталыми морщинистыми лицами раскладывали на высоких лавках рыбу. Тощая торговка с бородавкой на пол-лица ковыряла что-то на подносе и отгоняла босых детей, что столпились вокруг неё и неистово верещали: «Тётя, дай! Дай хлеба!» Едва завидев карету, голодранцы замахали руками и закричали ещё громче: «Король! Король едет!» Люди начали оборачиваться. Крики превратились в рёв; королевская полиция тут же заслонила экипаж лошадиными крупами. Иен задёрнул бархатную шторку и отвернулся. Зачем его вообще сюда вытащили? Ну казнь и казнь. Каждый день этим чёртовым повстанцам рубят головы; зачем ему там быть, зачем смотреть на это? «Именем Его Королевского Величества» всё сделают и без него, как всегда. Да и карету эту трясёт так, что его вот-вот стошнит прямо на туфли свиты. Иен не знал, что раздражало его больше — елейные лица напудренных пэров или то, что он должен был битый час сидеть рядом с ними на колючем холоде. «Вашему Величеству стоит присутствовать только потому, что делегация из Франции тоже будет на месте», — вещала Сэмми на очередном заседании, куда его вытащили из тёплой постели. — «Вы же хотите показать, что заботитесь о судьбе английского народа, уничтожая внутреннего врага? Так покажите им. Будьте там и покажите, Ваше Величество, что любой, поправший закон Божий, будет наказан. Покажите, что омежьи повстанцы — ваши враги, и если Франция хочет союз, она получит его, только истребив омегархат у себя в правительстве. Ваш брат Филип должен чётко понять вашу позицию, если уж он присылает в Парламент депеши, где обвиняет вас в смертном грехе». Да пошёл бы к чёрту этот Лип. Пошла к чёрту и ты, Сэмми, и омеги эти чёртовы пусть провалятся сквозь землю. Иен ничего не хотел никому показывать. Всё, чего он желал сейчас — бутылку каберне и лечь в постель. Он болен, в конце концов, ужасно болен. Глаза заплыли и едва открывались; в голове гудело набатом, а ноги едва слушались. Вина бы сейчас… Вина и лечь. Не видеть эту свиту. Не слушать бормотание парламентариев, не наблюдать их опостылевшие рожи сто лет в обед. И уж точно, совершенно точно не смотреть, как летят из-под кровавого топора пусть и омежьи, но всё же человеческие головы. — Тпру-у-у! Иен нехотя выполз из кареты. Сморщился от царившей в воздухе вони. Хмуро смерил едва видящим взглядом ступеньки помоста, на котором уже стоял трон и несколько обитых чёрным бархатом стульев. Кое-как поднявшись по ступенькам, отёр пот со лба и сел. По правую руку от него примостилась Председательница, и Иен едва подавил рвотный позыв от её сладкого парфюма. По левую руку присел епископ и остальные парламентарии. Напротив королевского помоста стоял залитый кровью эшафот, на котором, подпёртый камнями, стоял широкий обточенный пень с полукруглым вырезом. Вокруг собралась толпа из зевак. Вдруг она расступилась и загудела, и Иен увидел полицейских в чёрных кафтанах и высоких фуражках: они тащили за собой грязных лохматых оборванцев в колодках. Видимо, это и были приговорённые к казни омеги-вероотступники. Иен приподнял голову, чтобы разглядеть их получше. Его обуял интерес: захотелось посмотреть в глаза бессовестным еретикам. Пока тех заталкивали на эшафот, пока палач натачивал топор, а глашатай зачитывал приговор, Иен рассматривал пятерых повстанцев. Все они были голыми, грязными и до того худыми, что торчали кости. У всех были длинные волосы, сбившиеся в пакли и закрывавшие лица. Три женщины, двое мужчин. В одном из них Иен едва разглядел мужеский пол — срамное место было изуродовано в сплошное запёкшееся месиво. Бёдра одной из женщин с внутренней стороны были запачканы в крови. Что-то дёрнулось внутри. Что-то давно забытое, какое-то дежавю. Но поплывшем сознании, разбавленным вчерашним вином, это смутное воспоминание не задержалось надолго. — И поделом, — пробормотал Иен, сморщившись от нахлынувшего отвращения. — «Тягчайшему наказанию повинен тот, кто попирает сына Божия»… Да, — он закивал сам себе и вдруг заметил сбоку пристальный взгляд Председательницы. Иен повернулся. Сэмми косилась на него, не мигая; её тонкие сухие губы подрагивали то ли от того, что она хотела что-то сказать, то ли от пробираюшего до костей декабрьского ветра. — Чего изволите, Госпожа Председатель? — саркастично выплюнул, отвернувшись. Та промолчала, переведя взгляд на помост. Иен взглянул на неё в упор, и на короткий миг ему показалось, что её глаза заблестели. Не успел он подумать об этом, как королевский глашатай перешёл с достаточно громкого, но размеренного бубнежа на крик: — …За всем вышеперечисленным, перед всем честным народом Англии, стоящие здесь повстанцы подлой масти, мятежники и смутьяны, предатели Святой Веры Христовой и Закона Божия, именем Его Королевского Величества приговариваются к немедленной казни через отсечение головы! — Пошла! — палач в красной балаклаве толкнул первую женщину. Та с глухим стуком упала на плаху, сдавленно вздохнула; палач схватил её за волосы, на секунду запрокинул ей голову, чтобы уложить шеей в проём плахи. Женщина выпрямилась, и свалянные волосы упали назад, открыв лицо. Иен застыл. У женщины не было глаз; вместо них зияли кровавые провалы. Он принял зияющие глазницы, скрытые в тени волос, за фингалы и грязь — а оказалось, все пятеро были ослеплены. Палач занёс топор. Иен невольно зажмурился. Глухой звук, за ним противный, склизкий — и толпа взорвалась рёвом. Улюлюкающие бабы вскидывали платки, ревущие мужики сажали детей на плечи, а дети визжали: «Давай этого! Нет, давай эту сначала!»… Гомон разрастался всё пуще; толпа неистово голосила на все лады, волновалась огромным морем, что, казалось, запросто поглотило бы и его, и Председательницу, и палача. Иену казалось, если он распахнёт глаза, то точно утонет в восторженном рёве, захлебнётся и не выплывет из омута, а волны прибьют его к берегу эшафота, и стервятник одним точным ударом выбьет из него последнюю жизнь… — У меня есть право на последнее слово, — раздался вдруг знакомый голос. Толпа затихла. Иен распахнул глаза. Эшафот был залит кровью; головы и тела валялись тут и там, и ещё одну голову утащили подальше гомонящие дети. Последний оставшийся омега — тот самый, с изуродованным срамом — стоял на коленях перед плахой. Откуда же Иен знал его? Нет, никак он не мог его знать. Где ходит смерть, там танцует дьявол — так наверняка второй играет с его разумом, путает, как всегда, в минуту слабости. Проморгавшись, он заметил, что парламентарии, палач и вся остальная толпа смотрят на него в ожидании. Иен раздражённо махнул рукой и кивнул, разрешая повстанцу высказаться. Тот не врал — право на слово перед смертью у него действительно было. Хоть Иен и желал, чтобы всё поскорее закончилось, отобрать это право королю было совсем не к лицу. Закон есть закон. Повстанец хрипло вдохнул полную грудь воздуха и начал молиться. Молитва эта, тихая и едва слышная, почти оглушила. — Отец мой Небесный, предаю свою грешную душу в твои руки… Шепелявый голос — нет половины зубов. Сипит, рычит, и шрам на лбу, и порченный срам… Иен тут же узнал его. Это был Фицрой. Тот самый повстанец, которого он допрашивал в темнице. — Да зачтётся на Страшном суде мне то, как я боролся за правду Твою, как защищал угнетённых и калеченных сильными мира сего. Да будет память о делах моих жива в сердцах соратников моих… Кто же так молится?! Иен едва не зарычал. Вот они, повстанцы. Ни толковая молитва, ни закон Божий им не писан. Говорит с Богом, как с таким же, как он, грешником! Красуется, выслуживается, словно перед земным господином, а что толку? — Да вострепещут мытари и фарисеи, что прикрываются Твоим Святым Именем, а в кулуарах распинают Твою Святую Заповедь. Да сгорят в адском пламени под Твоей карающей рукой те, кто истязает слабого, насилует беззащитного… — Довольно богохульства! — не выдержал Иен и махнул палачу. Тот поставил Фицроя на колени, толкнул к плахе. Грязный повстанец не прекращал молиться, выкрикивал слова громче и чётче. Иен стиснул зубы. Знает, сволочь, что не посмеют лишить его жизни, пока речь его обращена к Богу. Народ снова загомонил; по толпе пробежался шёпот, а палач растерянно почёсывал затылок. — Да хранит же Твоя длань небесная Ханаан-таун, землю обетованную покалеченных и страждущих! — верещал Фицрой во весь свой хриплый голос. — Да прибудет Святая сила твоя с теми, кто бьётся за свободу! Упокой души убиенных алчущим правителем, да обогрей душу Её Величества, рабы твоей Фионы… Иен снова застыл. Вцепившись в подлокотники трона, услышал бешеный стук сердца в ушах. Опять этот Фицрой говорил про Фиону. Прямо как тогда, в темнице, и теперь, перед лицом смерти — восхвалял почившую сестру, убитую его же соплеменниками. К чему тогда эти молитвы? «Изувер!» «Ты правда думаешь, что это мы?» «Наша Королева погибла от рук королевской армии…» «Зачем ты погубил её, изувер?!» «…От твоих же рук!» «Сеймур, будь он неладен». — Приведите Сеймура, — сказал он охране. Стража, что стояла за спиной, переглянулась с Председательницей. Та недоумённо посмотрела на него, переглянулась со стражей; Иен в конец разозлился и прикрикнул: — Что стоите? Ведите Сеймура на эшафот! — Ваше Величество, что вы делаете? — шикнула Сэмми на ухо. — Французы здесь. — Именно. Уничтожаю внутреннего врага. Всё, как вы и хотели. — Его вина ещё не доказана. Ещё ведётся расследование… — Или вы тормозите ход расследования, госпожа Председатель? — перебил её Иен. Та промолчала; в её сияющем взгляде Иен не прочитал ничего. Отвернувшись от Сэмми, он с упоением проследил, как палач занёс топор над Фицроем. — Слава Сопротивле…! — Фицрой не успел договорить. Склизь, треск, бух — и грязная патлатая голова скатилась на багровый помост. Люди восторженно заверещали, подставив руки крови, что с минуту хлестала из разрубленной шеи. Когда по ступенькам кровавого помоста завели Сеймура, народ ахнул. По толпе снова пошёл гул. Глашатай растерялся. Вопросительным взглядом взглянул на Сэмми, потом на Иена; посыльный мальчишка юркнул у него за спиной, что-то шепнул на ухо и подал свиток. Прокашлявшись, глашатай зачитал приговор королевскому тестю. Кто-то ахнул, кто-то загомонил в толпе, и звуки эти доносились до слуха сквозь бешеный стук сердца. Нужно было покончить с этим здесь и сейчас. Прикончить того, кто отнял жизнь у Фионы. А потом разгромить повстанцев — так, по одному на плахе, или вместе, неважно. Но разгромить, задушить и разбить. Только так клокочущая внутри ярость, что бесконечно пожирала нутро, успокоится. Только так затихнет буря в душе, только так настанет мир и покой в королевстве, вверенном ему самим Богом. — Папа! Папа! — пронзительный крик разрезал воздух. С западной части крепостной стены нёсся экипаж, во главе которого была Женева. Волосы её растрепались, а юбки напрочь испачкались в дорожной грязи — даже белоснежная муфта была забрызгана. Спешившись, она подбежала к помосту, глядя на Иена во все глаза, и взмолилась: — Опомнитесь, Ваше Величество! Что же вы делаете?! Иен видел её словно сквозь пелену. В груди не переставало клокотать. Словно клубок из змей копошился на месте сердца, пожирал вместе со страждущей плотью остатки сомнения. Глашатай в шестой раз закончил читать приговор, публика снова взревела. Похудевший и постаревший лорд Сеймур без конца оглядывался, шевелил губами. Заметив дочь, скривился, закивал ей и покорно лёг на плаху. Лёгким движением руки Иен махнул палачу. Снова треск. Миг застывшей в воздухе тишины — и глухой бух. Королева упала на брусчатку и заголосила, схватившись за голову. — Иро-од! Её крик заглушился рёвом толпы. — Да здравствует король! Боже, храни короля! — разрозненно кричали, верещали и визжали люди. Весь народ от стара до млада двинулся к помосту, вскинул грязные ладони, снял дырявые шапки, широко раскрыл пустые, почти стеклянные глаза глаза и чёрные рты. Сэмми вцепилась в стул так, что оцарапала подлокотник. Плотно стиснув губы, съёжилась то ли от ветра, то ли от пристального взгляда, и опасливо разглядывала надвигающийся сброд. — Дави повстанца! Дави, души, бей, руби! — орала толпа на разные лады; женщины восторженно плакали, мужчины подкидывали шапки в воздух, дети визгливо смеялись; подростки постарше пинали головы казнённых еретиков. Иен довольно оглядел всеобщее ликование и осклабился. Теперь все любили его. Пусть не в Парламенте, а здесь, у черни, но его преследовала слава. Парламентарии будут знать, с кем связываться; Сэмми тоже убоится его гнева, а жена перебесится и станет кроткой. Так и Бог, увидев его рвение, заново полюбит его, зарубит бесов, что нашёптывали мерзкие помыслы всё это время, и тогда всё станет, как прежде, как когда-то давно… Воодушевление наполнило его чресла силами, и он встал, счастливо засмеялся, замахал народу… — Долой еретиков! Долой мерзких повстанцев! Руби сук! — Руби сук! Руби сук! — внезапно сквозь всеобщий галдёж прорезался тоненький, плачущий визг. Толпа немного притихла. Большинство продолжило кричать, но со стороны эшафота люди замолкли и расступились, образовав круг. В центре этого круга показался сгорбленный старый карлик, одетый в рубище и навьюченный веригами. — Руби сук, руби-и сук, — прохныкал старик-карлик. Переминаясь с ноги на ногу, он прошёл вдоль края круга. Посмотрел на отсечённые головы, на обагрённый кровью эшафот, покачал головой. Люди сели на колени, протянули дрожащие руки, коснулись кровоточащих стигмат на теле карлика. Тот никого не оттолкнул, но и не обратил внимания. Раскачавшись на пятках, он подошёл к королевскому помосту, звякнул чугунными кольцами на тощей руке. «Блаженный», — промелькнуло в голове у Иена. Подозвав свиту, приказал: — Божий человек. Дайте ему еды и проследите, чтобы никто не обидел. — Руби сук, руби-и, — всё тянул юродивый, переминаясь с ноги на ногу и звякая веригами. Фрейлина преклонила перед ним колено и протянула свёрток: — Милостью Его Королевского Величества… — и осеклась, потому что юродивый понюхал завёрнутую еду и перебил её, заверещав тем же тоненьким визгливым голосом: — Руби сук! Руби сук! Руби сук, на котором сидишь! Фрейлина выронила свёрток, отпрыгнула; толпа отодвинулась от помоста. Блаженный карлик обратил на Иена свой безумный взор. — Р-руби, р-руби-и, упадёшь — заплачешь, а заплачешь — вспомнишь, всё вспомнишь! Иен замер, не в силах двинуться с места. Глаза блаженного затягивали в омут, из которого не выбраться. Светлые, почти прозрачные, с малюсенькими зрачками — Иена словно приковали, и он смотрел в эти глаза, не смея вздохнуть. Старый карлик зашипел, зажмурился, упал на колени. — О-о-ой, да как вспомнишь, да как возьмёт тоска лютая! О-ой, окаянный, в ногах тебе валяться да землю жра-ать! С этими словами карлик ударился головой оземь, расхохотался — а потом ещё раз, и ещё. Со лба тонкой струйкой потекла кровь. Он размазал кровь по лицу, взвизгнул и растянулся по земле руками вперёд, словно молясь: — Ноги целовать будешь! О-ой, как умолять буде-ешь! Ой-ой, беда-горе, сколько зим будешь отмалива-ать, ой-ой… О-ой, и постель-то стылая… Душу растерзал… Иудой нарёк! Блаженный завыл, раскачиваясь по кругу. По скуластым щекам покатились крупные блестящие слёзы. Разодранные кандалами мозоли закровили вместе со свежей раной на голове. Кто-то подложил еду, кто-то кинул пару монет. Толпа начала расходиться; люди кланялись воющему карлику, просили помолиться за них. Карлик раскинул руки, подставив стигматы под людские губы. Те подняли его, понесли с площади вон. Сидя на чьих-то плечах, карлик запрокинул голову, захохотал: — А кто теперь Иуда?! Кто теперь Христос, а?! Медленно удалялись чужие спины. Медленно качался горбатый силуэт за площадью. Иен поражённо смотрел вдаль, на скрывающиеся в утреннем тумане фигуры, и очнулся только тогда, когда кто-то из парламентариев растолкал его за плечо. Под сенью кровавого эшафота лежали обезглавленные тела, и когда последние головы надели на штыки в центре площади, их скидали в телегу и вывезли на главную улицу, по дороге к новому храму. Ужасно разболелась голова. Иен бросил воспалённый уставший взгляд на шпиль без креста. Дьявол вёл его новой тропой.

♚♚♚

…Микки не сразу понял, почему в его рот что-то пролилось. Над его углом было самое сухое место — он ещё в первую ночь перетащил туда солому. Голова парила на весу, словно кто-то держал её. Капельки смочили запёкшиеся губы, затекли под язык, и он невольно проглотил их. Вода оказалась свежей и безумно вкусной, и хотелось ещё и ещё; Микки изо всех своих маленьких сил объял и сжал губами носик кувшина, потянув его на себя, и в рот затекло слишком много, дошло до сухой глотки; он закашлялся, выплюнул лишку, и тут же глаза резанул яркий свет. Над ним кто-то склонился. Чья-то спина подвинулась, отодвинув кувшин от его лица. Горящая свеча стояла на полу камеры. Это её пламя, непривычно яркое, ударило в глаза. Микки зажмурился, поморгал и разглядел лицо женщины, что сидела рядом и держала его голову. Лицо смуглое, пересечённое морщинами, со сведёнными на хмуром лбу бровями и чёрными глазами, что обеспокоенно разглядывали его с ног до головы. Он узнал её. Это была Лэйла, няня и служанка Его Величества. Ей он когда-то дал безоар. И она вместе с ним и Принцессой спасала короля от гибели. Микки открыл рот, вдохнул спёртого воздуха и хотел было спросить её, что с Иеном, но смог выдавить лишь хрип. — Тш-ш, тише-тише, — Лэйла приложила палец к губам, обернулась на дверь. Она была приоткрыта; в решётчатом окошке блестели глаза охранника. Микки притих. Положив его голову себе на колени, Лэйла снова поднесла кувшин к его губам. Сделав несколько жадных глотков, он снова начал захлёбываться, и служанка натужно перевернула его на бок. — Пей помаленьку, — прошептала она, приложив кувшин в третий раз. Микки послушался и наконец испил его до конца; хотелось ещё, но тут он учуял вкусный запах. С трудом повернув голову, увидел глубокую тарелку с чем-то дымящимся. Слюна наводнила рот, потянуло живот. Лэйла зачерпнула ложку, подула на неё и поднесла к губам. Это был куриный бульон. Не наваристый, пресноватый, с очень мягким и сытным вкусом. Первые три ложки Микки проглотил, а на четвёртой подержал во рту и застонал — настолько это было желанно и вкусно, и никакого плесневелого привкуса, никаких мерзких тараканов… — Вот так, умница, — приговаривала Лэйла. Оставались последние, остывшие, но такие же вкусные ложки. На одной Микки ощутил во рту малюсенький ошмёток куриного мяса. Щёки зарделись от удовольствия, когда он размял его языком и проглотил. Живот наполнился теплом; казалось, стало даже легче дышать. Хотелось ещё, но больше на подносе ничего не было. Словно услышав немой вопрос, Лэйла опустила его голову и прошептала: — Сегодня больше нельзя. Потерпи до завтра, — с этими словами она встала и закопошилась со своим платьем. Микки увидел, как из-под верхней юбки появился огромный куль. Служанка развернула его — это оказалась маленькая подушка, завернутая в толстое одеяло. По очереди приподняв его ноги, Лэйла положила их на одеяло, ловко просунула его под спину и голову. Микки успел забыть, каково это — спать на чём-то мягком. Подушка показалась сущим облачком. Он хотел спросить у служанки, что она принесёт завтра, но вспомнил гораздо более важное. То, из-за чего он здесь. Поймав взгляд служанки, Микки беззвучно, одними губами произнёс: — Иен?.. Лэйла мелко закивала и укрыла его второй половиной одеяла. — Он жив? — Да. Отдохни, я завтра ещё приду. Наконец-то, спустя много-много времени, Микки стало тепло и сытно. Глаза слиплись; он хотел было спросить что-то ещё, но не смог и провалился в глубокий, тяжёлый сон.

♚♚♚

— Какое сегодня число? Вода. Голубой керамический кувшин с резной ручкой волновал Микки не меньше глубокого блюда, накрытой крышкой. Лёжа в коконе из одеяла, Микки вспомнил, как приятно вода мочила сухие, спёкшиеся губы. Он посмотрел на поднос с кувшином и блюдом, что стоял напротив его лица, и громко сглотнул слюну. — Первое декабря. Сейчас, погоди, — запыхавшаяся Лэйла села, оправив юбки, дотянулась до кувшина и взялась его поить. Вообще-то Микки мог и сам… Наверное. Очнувшись ото сна, он попробовал встать, но сил было так мало, что Микки быстро оставил эту затею. Попробовал повернуть голову — шея послушалась, но сильно саднило. Болел живот, болело всё тело — в голоде так не болело, как после живительного куриного бульона. Сегодня был тот же бульон — и ложка кашицы из протёртой моркови в маленьком блюдечке, которое Микки не сразу заметил. Кашица была ещё вкуснее, чем бульон, но после неё глотка взорвалась болью, словно туда натыкали иголок. — Это с непривычки, — сказала Лэйла, увидев, как он скривился, и убрала ложку. — А есть ещё? — проговорил Микки, с трудом двигая губами. — Нет. Лекарь сказал, что пока нельзя много есть. — Разве же это много? — Как котёнку. Но если съешь больше, кишки завернутся. Так лекарь сказал. Он из Франции, они там понимают. — Ещё пить хочу, — произнёс Микки одними губами, указав взглядом на кувшин. — Сесть можешь? Микки приподнял голову. Оперевшись на Лэйлу, перевернулся на бок, подставил руку и натужно, почти со скрипом, сел. Первое декабря… Значит, он продержался больше двух месяцев. А маленькому в утробе почти исполнилось пять. Лэйла достала из-под подола тканевый куль, развернула его, и Микки увидел одежду. Толстые шерстяные чулки, бриджи, вязаный кафтан и рубашка. Сняв с Микки лохмотья, помогла ему одеться и придержала кувшин, пока он безудержно глотал воду, и разглядывала его своими чёрными, полными смятения глазами. Взгляд этот надолго задержался на его раздутом животе. — Пинается? — Что? — не понял Микки. — Дитя. Микки отдал служанке пустой кувшин и погладил живот. Он иногда забывал, что носит маленькое. Оно было тихим, словно услышало тогда Иена. Затаилось, помня побои лорда, никак не давало о себе знать. Ну, разве что росло. — Должен уже пинаться, — пробормотала Лэйла. Микки не обратил на это внимания. Собравшись с духом, он спросил: — Тебя послал Иен? Лэйла оглядела его грустными чёрными глазами и покачала головой. Выходит, Иен совсем про него забыл. Не думал о нём, не интересовался. Не любил. Раздумывать об этом Лэйла не дала: — Я давно его не видела. — Почему? — ошеломлённо воскликнул Микки. — С ним точно всё в порядке? — Жив и здоров. Но говорят, страшно пьёт, — на последних словах её голос задрожал. Словно пытаясь стряхнуть плохие мысли, она мотнула головой, обернулась на дверь и снова повернулась к нему. Наклонившись поближе, взглянула Микки в глаза и прошептала: — Меня допрашивали… Когда тебя схватили, королевская полиция поставила на уши весь дворец. Потом вмешалась Председательница, и дело замяли, а меня перевели из штата Его Величества к ней. Это она меня послала. Сказала принести тебе сюда всё, что нужно, и что пока что тебе безопаснее побыть здесь. Микки облегчённо выдохнул. Значит, Сэмми не забыла про уговор. Значит, он всё ещё был ей нужен. — Почему так долго? — Что? — не поняла Лэйла. — Она могла бы и пораньше сообразить послать тебя сюда с тарелкой супа, — горько усмехнулся Микки. — Я не знаю. Меня в такое не посвящали, — Лэйла обернулась, когда за дверью темницы что-то лязгнуло. Снова повернувшись к Микки, она накинула капюшон и опасливо прошептала: — Мне пора. Нельзя долго быть здесь, так Председательница сказала, — приподняв юбки, Лэйла встала на ноги и взялась было за поднос, но Микки задержал её, схватив за подол платья: — Про Его Величество… Что она говорила про… Ну, — Микки осёкся, сам не зная, про что Сэмми могла бы сказать служанке. — Про то, что с ним будет? Может, ты что-то знаешь? Лэйла обернулась, заморгала и задрожала. Её чёрные как уголь глаза заблестели, отразив пламя свечи. Она сдавленно прошептала: — Я знаю только то, что он не был таким. Микки молча вгляделся в её лицо. Оно вмиг постарело и скуксилось; из глаз служанки полились слёзы, и она через силу продолжила: — Я нянчила его с самого рождения. Он рос добрым, светлым мальчиком. Может быть, если бы не этот груз, который ему пришлось взять на свои плечи… Он был так юн… За дверью послышался глухой кашель. Снова что-то лязгнуло и загрохотало; Лэйла вздрогнула и оглядела его в последний раз. Задержала взгляд на животе, прошептала одними губами: «Прости», и выбежала вон. Микки слушал, как удаляется дребезжащий звук посуды на подносе. Когда звук затих совсем, Микки уставился в слабый огонёк свечи, оставленной Лэйлой на полу, и до следующего её прихода не отвёл от него взгляда.

♚♚♚