Правда
2 октября 2016 г., 21:40
Тёплый солнечный свет проникал сквозь большие окна, купая комнату в золотом сиянии. Звуки флейты порхали в воздухе, заполняя пустое пространство трелями сонаты. Флейтист и его единственный слушатель грелись в мягком свете, впитывая тепло. Один сидел в кресле. Он был настолько бледен, что казалось, будто его кожа сама по себе излучает сияние. Другой стоял, немного отвернувшись от него и больше сосредоточившись на музыке, чем на всём остальном.
Пруссия глубже погрузился в кресло, наслаждаясь умиротворением. Он не возражал против непрерывной музыки, но больше предпочитал смотреть на то, как его король играет. То, как пальцы скользили по клапанам, и покачивание тела было совершенно упоительно, и Пруссия чувствовал коварную радость от того, что король был полностью для него. Фриц был его, и эта малая частица времени, когда они наедине, являлась тому подтверждением. Но почему Фридрих был его? Были такие времена, когда он начинал философствовать и задаваться такими вопросами. Фридрих окружил себя музыкантами, философами и интеллектуалами. В то время как Фридрих читал, занимался самообразованием и фактически ввёл философию в свой круг интересов (Вильгельмина до сих пор не могла поверить в это), он сам не мог соревноваться с такими блестящими умами, как Пьер де Мопертюи, маркизом Жаном д'Аржаном или, не дай бог, Вольтером. Он сглотнул и попытался прогнать поэта из своих мыслей. Даже одно его имя могло испортить ему настроение. Он определённо был бы счастлив в компании таких людей, как Винтерфельд и Штилле, но не француза.
Его король явно больше наслаждался присутствием Вольтера, чем многих других гостей, но почему бы и нет? Он умён, остроумен, поэтичен, ценит искусство и радикально мыслит. Гилберт слышал довольно много о нём от Франциска, и, даже если его друг замечательно отзывался о нём, Гилберт знал, что раздражению Франции нет конца. В конце концов, была причина, по которой Вольтер больше не проживал в своей родной стране. Но по сравнению с ним Пруссия был грубым разжигателем войн, солдатом, которому не суждено было понять высокое искусство, как это дано образованному человеку. Это... это было бы обидно, как если бы Пруссия был недостаточно великим для того, чтобы позволять таким вещам, как эмоции, ранить его. Нет, ничего не чувствовал.
Он заметил, что постукивал пальцами по подлокотнику, и быстро остановился. Мгновение спустя он также заметил, что нечто странное произошло в комнате. С большим запозданием понял, что музыка прекратилась. Он посмотрел наверх и увидел, что Фриц за ним наблюдал.
— Чего ты такой мрачный? — спросил король, заметив внимание Пруссии. — Уверен, я не так уж и плохо играл.
Он даже не смог заставить себя улыбнуться в ответ на шутку Фридриха. В любом случае это могло оказаться бесполезно, потому как Фридрих всегда мог читать его как раскрытую книгу. Иногда это немного раздражало.
— Ничего, — ответил он; его голос был неестественно спокойным. — Ты играл великолепно. Как всегда. Я просто люблю в такие моменты размышлять.
Это не было ложью. Просто неполная правда.
Яркие голубые глаза сузились, сияя от мыслей. Теперь Фриц знал, что его страну что-то беспокоило. Ужасно беспокоило, если наблюдения прошедших минут были признаком этого. Неужели Пруссии потребовалась целая минута, чтобы понять, что он смотрит на него? Аккуратно положив флейту на стол, он подошёл к наблюдающему за ним Пруссии.
— Что тебя тревожит? — ласково спросил он.
— Ничего, что вызвало бы у тебя интерес, — спокойно солгал Гилберт, избегая взглядом короля.
— Почему бы тебе не позволить мне об этом судить? — доброжелательно ответил Фриц. — Давай, расскажи. Правду.
Он протянул руку и в успокаивающем жесте мягко провёл ею по серебристым прядям волос.
Пруссия не сразу ответил. Он смотрел на всё подряд, стараясь игнорировать Фридриха. Сочетание собственного страдания и тёплого отношения Фрица сломало его защиту.
— Почему ты меня любишь? — резко спросил он. — Я хочу правды.
Пальцы остановились. Пруссия мог чувствовать исходящее от короля удивление.
— Могу ли я спросить, что вызвало такую мысль? — поинтересовался Фридрих.
— Можешь, — ответил Пруссия. — Но это не означает, что я отвечу.
Он услышал вздох.
— Очень хорошо, — сказал Фриц. — Хочешь всю правду? — Пруссия кивнул под его рукой. — Ну, если бы я был лгуном, то сказал бы, что люблю тебя с детства. Что я всегда видел тебя покровителем или защитником, который мог спасти меня от моего отца. Если бы я хотел соврать, то сказал бы, что ты позволяешь мне быть самим собой и любишь меня за это, а я люблю тебя в ответ.
Пруссия почувствовал, как его сердце пропустило удар. Это были весомые причины для любви, но не истинные. Но тогда что было истиной?
Фридрих продолжил, осторожно подбирая слова:
— Я мог бы сказать, что люблю твой характер. Ты так отличаешься от моих друзей и гостей, мне нравится эта разница, и я понял, что мы дополняем друг друга. Ты едва ли позволяешь чему-нибудь испортить тебе настроение, а уверенность, которую я вижу в тебе, вдохновляет меня. Остроумный и, должен сказать, немного дьявольский, — ты знаешь, как нужно воспринимать шутку. Вольтер слишком чувствителен.
Улыбка чуть было не появилась на его губах, когда он услышал колкость в адрес Вольтера. Но он знал, что это было исключительно в угоду ему. Несмотря на то что Фридрих был весьма проницательным, порой он был невероятно недогадливым, когда речь заходила о ревности Пруссии к его любимому поэту.
— А что же тогда правда? — спокойно спросил он, а в желудке появилось неприятное ощущение.
Фридрих наклонился, глядя прямо в глаза Гилберту. Глаза короля были такими же голубыми, как тёплое летнее небо.
— Честно говоря, я бы хотел сказать, что люблю тебя по всем этим причинам и даже больше. Всё это предлоги, чтобы любить кого-то. Мне же не нужно предлогов, чтобы любить. Я люблю тебе просто потому, что ты — это ты.
Он улыбнулся и подался вперёд, оставив на губах Пруссии быстрый поцелуй.
— А теперь улыбнись для меня. Твоя улыбка делает комнату светлее
