Dip Your Feather Wisely

      Стоя на вершине холма и вдыхая запах дыма, крови и битвы, Пруссия позволил усмешке искривить черты его лица. Австрийцы бежали, а он только что видел «выступление» своей армии, так что мог бы плакать от радости и гордости.       — Я так велик, — сказал он без малейшего следа сомнения.       Он был велик, и здесь проявилось его величие, прямо здесь, в Гогенфридберге.       Фридрих немного опустил подзорную трубу, чтобы посмотреть на него.       — Как вижу, скромность никогда не была твоей сильной чертой, — мягко сказал он.       Он сам легко улыбался с того момента, как Гесслер со своими драгунами атаковали и практически раздавили австрийскую пехоту.       Гилберт засмеялся.       — Ох, сам-то ничем не лучше, — ответил он, почти окрылённый счастьем. Казалось, что он мог раскинуть руки и взлететь к небу.       В ответ он услышал смешок, но опровержения так и не последовало.       — Это чудесное чувство, когда все идёт так, как ты задумал, — сказал Фридрих, снова взглянув через подзорную трубу. — Драгуны прекрасно исполнили свою роль, — прокомментировал он практически для себя.       — Это потому что они пруссаки, — произнёс Гилберт.       А как ещё они могли быть такими великими? Прусский дух делал всех их лучшими воинами в мире. Он не чувствовал себя настолько сильным со времён Тевтонского ордена, когда был ужасом Европы. Некоторое время ему казалось, что его власть умерла, и было стыдно признавать, что он считал, будто сила, мужество и отвага его рыцарей померкли, когда их распустили. Теперь он видел, что их сила не была уничтожена, а просто сменила владельцев.       Фридрих наблюдал за ним, замечая, как меняется выражение его лица. От восхищенного до не совсем понятного. Это был мягкий, гордый взгляд, каким Пруссия награждал свои войска, тот, каким отец может смотреть на своего любимого сына. Затем Пруссия внезапно обратил этот взгляд на него.       — Спасибо, — искренне сказал он.       Это застало его врасплох.       — За что? — спросил он.       — За то, что такой великий, — произнёс Пруссия так, будто это было единственное нужное объяснение. На его лице всё ещё сияла широкая улыбка, когда он, поддавшись внезапному порыву, схватил короля и заключил его в крепкие объятия.       Фриц был абсолютно шокирован. Тот Гилберт, которого он знал, не вёл себя так, не так открыто ласково и любяще. Но ему не потребовалось много времени, чтобы ответить на объятия. Он почувствовал, как Гилберт смеётся. А затем услышал что-то на языке, который не мог не то что понять, а даже определить.       — Что это было? — спросил он.       Очередной смешок.       — То, что любил говорить мой отец, когда я был маленьким, — сказал Пруссия. Он прижал его поближе. — Знаешь, когда ты был маленьким, я порой думал о том, а что бы было, если б тебя поменяли с другим ребёнком, как в старых сказках. Такое чувство, что в тебе нет ни капли прусской крови, — он помотал головой, как будто всё ещё сам не верил в это. — И вот ты стал королём, которого все с гордостью будут называть своим.       Тепло расцвело в его груди, когда он услышал это слова. Никто никогда не гордился им раньше.       — Ты правда так думаешь? — спросил он, на мгновение прозвучав как ребёнок, который отчаянно ищет одобрения.       Гилберт сделал шаг назад, чтобы посмотреть ему в глаза.       — Я ничего не думаю, — ответил он серьёзным тоном. — Я знаю, что чувствуют мои люди. Поверь мне, они будут любить тебя так же сильно, как и я.       Всё ещё качаясь на волне эйфории, он наклонился вперёд и поцеловал его, не прерываясь, пока Фридрих не отстранил его из-за недостатка воздуха.