Сборник имейджинов

агата кристи — опиум для никого               Его святой Ван Гог цветной лужей течёт по неровному асфальту, только взгляд, как предостережение на несколько минут оказывается несмываемым. Пронзительный взгляд мертвого художника…        Арсений не предал бы этому значения, если бы прозрачная рука не прошла сквозь его грудь, мягко на неё опускаясь. Мужчина вздрагивает от неожиданности, зрачками держится за руку, наблюдая, как ладонь время от времени исчезает внутри его тела от живого спешного дыхания. — Пора, — ласково касается его правого уха голос, который не слышит никто другой, а женская голова невесомо прикладывается к плечу. — Сейчас? — уточняет Попов, прижимая к уху телефон и не оглядываясь.       Прохожие обходят его, ворча, а мужчина лишь наблюдает за ноготками, ласково постукивающими по не чувствующей этого груди. — Я твоя мертвая принцесса, а ты мой верный пёс, — мелодично откликается голосок. — Давай вечером умрёт весело… Вот он!       Её оттопыриный пальчик с восторгом указывает на молодого парня, разговаривающего по телефону и скрывающегося под зонтом на другой стороне улицы. Девушка тихо хихикает, прижимаясь к Арсению так, что руки её, обвивающие его талию, затаскивают грудь, вздымающуюся от искусственного дыхания, внутрь — туда, где горячее сердце и вкуснейшие человечьи ребра. — Но он же такой молодой, — возражает мужчина. — Т/И, — начинает он, но осекается: один из ноготков вдруг так больно очерчивает контур сердца. — Санта, — исправляется он.       Санта, потому что смерть — это подарок. Санта, потому что когда-то плохой мальчик, затеявший нечестную игру, получил бракованный подарок. — Хорошо, — тихо вздыхает Арсений, и девушка радстно взвизгивает, обхватывая руками чужую шею. — Ты такой милый, когда у тебя нет выбора.       Арсений бросает усталый взгляд на Ван Гога, растекшегося лужей по асфальту, болезненными глазами стреляет в парня на другой стороне улицы, и шагает вперёд, доставая кошелёк. Билет в один конец сегодня выглядит, пятистарублевая купюрой — последняя пятистарублевая купюра из тех денег, на которые была куплена душа и продана свобода. — Эй, не разменяете пятьсот рублей? — Арсений окидывает взглядом парня, молодого такого, «вкусного такого», как с ухмылкой добавляет Санта, всё ещё обнимая своего помощника за шею прозрачными ручками. — Сейчас, — отзывается жертва, у которой после обмена останется три шага до мира мёртвых. — Вот, есть сторублевками. Нормально?       Попов кивает, по привычке стараясь не смотреть жертве в глаза на последних секундах, чтобы не слушать потом от симпатичного Ада с кровожадной ухмылкой, что он вновь отобразился в глазах тела и остался в воспоминаниях души, отчего та перестала быть такой вкусной, какой должна была быть. Он просто забирает деньги, поданые живой рукой, думая, что на этой неделе всё же не сдохнет от голода с мертвым миллионом под матрасом, и уходит, неодиноко прячась под зонтом. Девушка обнимает его, шепчет, что он всё ещё невероятный молодец, и отпускает его, когда приходит пора прощаться на повороте. Арсений делает шаг, зная, что жертва сейчас под прицелом пытливых глаз. Делает второй шаг, вздыхая, желая выйти из этой игры как можно скорее. Делает третий шаг, задаваясь вопросом: «Когда же ты выкупишь свою душу?»