Ещё одна поездка вокруг Солнца.

Не важно, принимал Йен блядские пилюли или нет. все равно, рано или поздно его клинило. Его мозг решал либо уебывать в маниакальную фазу, или же находиться в депрессии. На этот раз нас настигла именно депрессия. Я всегда понимал и понимаю, что это на всю жизнь, и, блять, именно из всей неебически большой семейки Галлагеров, биполярка досталась именно Йену. Самому, блять, доброму и невинному из всех Галлагеров. — Йен? Ты уже вторую неделю не встаёшь с кровати, хотя бы поешь, — в ответ последовала привычная мне тишина. Иногда, я хотел взорваться на него, разъебать его лицо до кровавых соплей и уйти блять навсегда. Но нет. Никто из нас был не виноват в этом, никто из нас этого не знал и как бы я не хотел, я не мог отпиздить, запугать или убить его болезнь. Это самым хуевым из всего. Я не мог вытащить его из этого говна. Никто не мог. Даже он сам. Все, что мне оставалось делать, так это ждать дня когда пиздец кончится. И говориться к следующему шизо-приступу. — Господи, Йен, — Жалобно проскулил я. — Уходи, — Болезненно простонал рыжик. Конечно, блять, я ухожу. Хули мне еще то делать остается. — Я на работу. Приду вечером, если тебе интересно, — Я накинул куртку и покинул квартиру. И я ушел, когда Йен находился в таком состоянии, то сложно думать о чем-то кроме самого Йена. Сложно не думать о том, что он все же нормальный. Не испытывать к нему ебучей жалости. Временами, я ненавидел его. А затем и себя, за то, что ненавижу его. Я проходил один за одним кварталы Чикаго, и невольно в моей голове начинали всплывать воспоминания, о том какими мы были раньше. Мое амплуа гопника, конечно сопровождалось тем фактом, что я должен был любить ебать шлюховатых девок, но это было не так. Мне казалось это ебанизмом, очередным загоном, который у тебя в крови, если ты рождаешься в гетто или быть может просто заблуждением. Которое хуй знает из-за чего возникло. Когда я первый раз увидел рыжика, он стал для меня очередным пушечным мясом. Еще одной мишенью, которую мы с братьями могли отпиздить. Но потом я понимал, что не могу. Не могу причинять ему ту боль, что и всем остальным. Это был момент, когда я начал влюбляться в него. Самый страшный момент для меня. Невозможность признать это даже в своей голове, заставляла каждое ебучее утро просыпаться в страхе. Стараясь запрятать это все куда подальше я, трахал всех, не признавая того, что мне это даже не нравится. Ходил в ларек, который находился ахуеть как далеко от моего района, убеждая себя тем, что хожу туда не из-за рыжика, а из-за того, что там работает этот мусульман без яиц. И у меня есть возможность пиздить все, когда мне только вздумается. И когда он пришёл ко мне, когда мы потрахались, я не признавал того, что мне понравилось. Не мог объяснить какого же хуя, это произошло. И все же, просто пытался забить на это огромный хер. «Это же по-пидорски», — думал я. Даже, когда я мотал свой очередной срок и ко мне пришел Йен, я не прислонил руку к стеклу в ответ и не признавал того, что ,ахуеть, как хотел это сделать. «Это же по-пидорски», — думал я. В тот момент когда он уебывал в армию, я хотел сказать ему, что люблю его и что не хочу чтобы он уезжал, но сказал лишь «Не надо», не побежал за ним, не остановил его, потому что я не сучка, и это же «по-пидорски» — думал я. Я скучал по нему. Все то время, что не видел его. Не слышал о нем вестей. И одно лишь упоминание его имени, рыжая голова в толпе прохожих или зеленые глаза, заставляли меня вспоминать о нем. Все попытки вытрахать его или выбухать из своей памяти были тщетны. Как только я хоть немного трезвел, его имя и образ опять появлялись в голове. И нихуя не могло это изменить. Когда я нашел его в клубе, накормленным наркотиками и разукрашенного хуже ебучего попугая. Йена — который не желал видеть меня и разговаривать со мной. Парня который терся о неебическое количество хуев тамошних виагроедов. Мне стало ясно, ничто, из всего, что мне когда-либо хотелось сделать в отношении Йена, не было пидорским. Когда я уже без стеснения мог целовать его, когда это стало частью меня, частью нас. Я не думал, что это было по-пидорски или как-то еще, для меня это было нормально. Когда я признался отцу в том, что я гей. Я знал, что это не было по-пидорски, это было нормально. В тот момент, когда я заботился о нем и пытался заставить его пить таблетки я знал, что это не было по-пидорски, это было нормально. Когда я набил тату «Ian Galogher» я знал, что это не было по-пидорски, это было нормально. И когда я признался ему в любви, я знал, что это не было по-пидорски, это было ахуенно. Если ты, чего-то блять хочешь и никому не вредишь этим, то это не может называться пидорским или еще каким-нибудь ебучим словом. Для меня он был выше всех остальных. Я заботился лишь он нем. И мои повадки гопника, конечно же, никуда не делись. Я мог отпиздить любого. Причинить боль кому угодно. Но не ему. _____ После работы я зашел в магазин и купил любимую пиццу Йена — Пепперони и торт Тирамису. По дороге домой я смотрел на солнце которое уже садилось и медный отлив распространялся по небу. Во всем мне виделся Йен. В голубом небе, в солнце, в осенних листьях, во всей природе было что-то от Йена. И, возможно, я, блять, не могу без него. Не знаю, как это вообще вышло, как он влюбился в меня. Почему такой до опизденения хороший и добрый Галлагер, выбрал меня, не того индуса или кем он там был, не того старого виагроида, не черного пожарника или блять кого-то там еще. Почему именно меня, зачем он терпел мое хуевое отношение к нему и не мог отпустить. Зачем принимал меня, даже когда я сам не мог сделать этого. Для чего он всегда возвращался обратно — ко мне. Все эти вопросы я мог задать как ему, так и самому себе. Ответа все равно бы не нашлось. Но я не отпущу его больше. Хуй вам, рыжик мой. ____ — Привет, Йен. Я дома, — Я зашел в спальню и он лежал в той же позе, все в нем было неизменно. Я посмотрел на него: он спал. Волосы аккуратно спадали на подушку, глаза были красные видимо от слез, а сам он лежал клубочком тем самым занимая лишь четверть старой, двуспальной кровати. Я посмотрел на него еще минуту и ушел на кухню греть пиццу. Когда он проснулся, то, есть, как всегда, не стал, как бы я его не уговаривал. Поэтому почти целую пиццу и нетронутый торт, я убрал в старый, изживший себя лет пять назад холодильник. Спустя несколько часов, лег в кровать, зная, что не усну и буду думать лишь о Йене. Но я решил просто делать, все, что могу. Я подвинулся в нему сзади, обнял и я пиздец как удивился, когда он сжал мою руку и лишь прошептал: — Прости меня, — Но я знаю, что он нихуя не виноват, я могу обвинить в этом кого угодно, но не его. Его мамашу, его батю, его брата, Кермита из бара, себя, но никак не Йена. — Ты не виноват, Йен, — прошептал я и поцеловал парня в затылок. И под тихое сопение рыжика я тоже провалился в сон. На утро, я встал, быстро собрался и ушел на работу, надеясь, что очередной день пройдет хоть немного быстрее предыдущего. В середине ахуенно скучного дня, мне позвонил старший Галлагер. — Микки, Мэнди родила. Это девочка, я звонил Йену, он не отвечает. Короче, приезжайте в больницу на Саймон-стрит. — Ебать. Не знаю, на счет Йена, но я буду ближе к вечеру. Блять, а я даже и забыл о том, что она беременна. Вот как выматывают приступы Рыжика. Надеюсь новорожденная похожа на Микловичей. Вечером я заехал домой и сказал про это Йену: — Поздравь их от меня, — Ну да, блять, кто бы мог подумать, что ему будет похуй. — Йен, прошу тебя, вставай. Я пиздец как уверен в том, что это приободрит тебя. Вспомни Евгения. Ты его, блять, сильнее, чем я любишь. Разве ты не хочешь увидеть эту малышку? — Уходи. Я не хочу никого видеть. — Ну и хуй с тобой, блять. Пидорься дальше в этой койке. А я пошел. — Мик… — Иди ты нахуй. И с этими словами, дверь за мной захлопнулась. До больницы я решил пройтись пешком. Поэтому послал нахуй того таксиста, который уже с двадцать минут ждал меня около подъезда квартиры. Ссанный пиздеж, что свежий, блять, воздух успокаивал. Нихуя он не успокаивал, одни пиздаболы в этом телевизоре. Я жалел, что так поступил. Пиздец, как жалел. Естественно, мог бы оправдать себя фразой в стиле: «Ну, я же, блять, не железный». Да, с этим хуй поспоришь. Но он не может просто взять и отключить это к ебеням собачьим. И если уж я решил быть с ним, если уж обещал ему, что не уйду. Так нехуй выебаться. ____ — Привет, Мик. Смотри какая она милая. В ней были видны как Милковичи, так и Галлагеры. Голова девчушки была сплошь в завитках темно-русого цвета, улыбка точь-в-точь как у лупоглазого, но одна вещь в ее внешности точно указывала, что все-таки она Милкович. Ее большие ярко-голубые глаза, которые были у каждого Милковича в их роду. — Она охуенная, Мэнди. — Ну да. А где Йен? Почему он не пришел? — У него проблемы, — Замялся я — Опять биполярка? — Снова. — Не волнуйся, Мик, — Утешила сестра — Как роды прошли? Сильно пизденку разорвала? — Ха-ха-ха, ну и дебил же ты, блять, все же. Маленький пизденыш, был самым спокойным ребенком которого я когда-либо видел в жизни. Он не плакал и не кричал, не смеялся и не гоготал. А просто спал. В лице его было умиротворение. Это наипиздатейший ребенок, из всех, что я видел.

***

Войдя в дом, я включил настольную лампу, телевизор на минимальной громкости. На кухне разогрел пиццу и достал из холодильника торт. Решив попытаться еще раз. А если не получится, то блять, еще и еще. И так до конца. — Йен, я принес твою любимую пиццу и торт. Будешь? Рыжик молчал. Опять игнорировал меня. — Блять, Йен. Пожалуйста, ты больше недели не ел. — Ну и заебал же ты меня. — Это значит да? — Хуй с тобой, давай. Он переместился в сидячее положение, чтобы было удобно есть и я сел рядом с ним на кровати. Мы стали поедать пиццу и торт и тут, он резко ожил. Стал болтать без умолку, говорил о Мэнди и ее ребенке, о погоде, работе, счастливом будущем. Будто и не было тех двух недель, будто он не был во власти ебанутой болезни. Не важно, что он болен, и, что спустя месяц, год или несколько лет его опять накроет. Важно лишь то, что сейчас мы сидели и пиздели обо всем. Важно то, что прежний Йен сейчас со мной. И пока что, он никуда не собирался деваться. Я знал, что рано или поздно болезнь сожрет его полностью. Что однажды я никогда больше не увижу прежнего Йена и жизнь моя полетит к хуям собачьим. И все же, а не похуй ли на это?