Я не верю в сказки

      Я не представляю, каким образом умудрилась добраться до дивана и даже раздеться. Что-то подсказывало мне, что со вторым мне помогла Джейн, так как на тумбочке рядом с диваном стояла большая кружка с водой. Кое-как взяв её в руки, я залпом выпила всё до капли и заставила себя сесть. Голова гудела, но гораздо меньше, чем можно было ожидать после вчерашних приключений.       Из кухни доносились голоса и чей-то смех. Я выползла из комнаты, добралась до друзей и упала на единственный свободный стул. Совушка смотрела на меня с душещипательным сочувствием, Джейн с укоризной. Глеб и Викуля пожелали мне доброго утра, совершенно не отвлекаясь от своей беседы.       — Накормите меня, пожалуйста, — жалобно прохрипела я, прижимаясь спиной к прохладной стене. Джейн поднялась и загремела посудой.       — Ты как, дорогая? Мы, честно говоря, охренели, когда пришли домой и увидели тебя, свернувшейся калачиком на полу в коридоре. Как ты вообще добралась раньше нас?       В памяти всплыл смутный, больше похожий на сон, образ вчерашнего спасителя. Я глупо хихикнула, притягивая колени к груди.       — Меня спас ангелочек. Я его придумала, а он меня спас.       Все замолчали и посмотрели на меня. В глазах читалось невысказанное «совсем ты ебанулась, милая». Даже неловко стало, я поспешила исправиться:       — А если серьезно, то я была готова остаться спать прямо на улице. Мне так не хотелось уже никуда идти. Но тут образовался какой-то парниша, оценил ситуацию и вызвал мне такси. А хорош был, чертяка, как с картинки. Вышел за хлебушком, нашел меня.       — Ты опять втрескалась?       — Ты бы видела эти глаза… Да я не просто втрескалась, я за него замуж готова!       Глеб паскудно заржал.       — Сколько у тебя таких «великих любовей» на неделе? Штук по десять?       — Не, бери выше. Дюжина минимум, — ехидно отметила Викуля.       — Ой, да идите вы! Много-то вы понимаете в этом светлом чувстве, — лениво фыркнула я. Желание спорить было удачно погашено поставленными передо мной тарелкой с яичницей и чашкой безумно вкусно пахнущего кофе с домашним ликером. Я тут же всех простила и остервенело накинулась на еду.       О том пареньке я снова вспомнила спустя пару дней. Сидела себе, отстукивала на клавиатуре очередную сказочную ересь, и тут как током прошило. Я сидела и, как дура, пару часов кряду копалась в интернете, пытаясь найти этого ангела хотя бы где-нибудь. Не сразу пришла мысль, что не все регистрируются в соцсетях под настоящими именами. Правда, Марго Крапива?       Не очень понимаю, чем я руководствовалась, когда ехала на гостинку в надежде… да хрен его знает, на что я надеялась.       Вышла из метро и слонялась по улице как неприкаянная. Уличные музыканты сегодня были на диво хороши. Одна девочка сидела около перехода прямо на асфальте и играла на флейте. По правой руке у неё струилась терновая вязь, уходящая к плечу. Даже интересно стало: метка или тату?       Я залипла около неё основательно. Стояла и слушала. Потом присела чуть в стороне, так же на землю, и жадно глотала каждый звук. Мелодия была смутно знакомая, но название я вспомнить так и не смогла. Когда же девочка сделала паузу, перевести дух и попить водички, я придвинулась к ней поближе и завела разговор. Её звали Мария, но мне она простила упрямое «Марусенька». Я спрашивала, откуда она такая хорошая взялась, она смеялась звонко и снова играла что-то. Мы просидели с ней до вечера, я даже сбегала и купила нам по кофе и булочке в ближайшей кофейне. Мне льстила сама мысль, что эта котенька сейчас играет персонально для меня.       — Ты знаешь, я вообще всегда жутко стеснялась играть на публике. Мне казалось, что выходит из рук вон плохо, что надо еще подучиться и тогда… а потом друг один, — тоже творческий, но он рисует, — присоветовал выйти и поиграть на улице. Здесь звуки вроде теряются в общем гуле, но в то же время вот они — люди, и они тебя слышат. Я тут уже второй день сижу. Ты, кстати, первая, кто прям настолько заинтересовался.       Я засмеялась.       — Не представляю, как такого ангелочка можно пропустить! Ты чудесно играешь, правда. Я только ни единой мелодии не узнала, но все равно как в сказке оказалась.       Марусенька смутилась и спрятала флейту в чехол. Мы какое-то время молча пили кофе и скользили взглядом по идущим мимо людям.       — Кстати, я хотела у тебя спросить… у тебя на руке — это метка такая красивишная или татуировка?       Я очень быстро поняла, что проебалась. По затравленному взгляду флейтистки, по тому, как она вся сжалась и застыла. Мне очень срочно захотелось забрать слова обратно и желательно подавиться ими. Насмерть подавиться.       — Извини. Прости. Господи, дура я, о таком, наверное, очень некрасиво спрашивать. Прости, милая, — голос предательски сел и я уткнулась в свой стаканчик, мысленно проваливаясь сквозь землю куда-нибудь далеко.       — Да нет, ничего, — устало улыбнулась Мария. — Это татуировка. У меня… нет метки.       Она выплюнула эти слова так, словно самое страшное ругательство. И меня пробрало. Я вцепилась в её руку трясущимися пальцами, заглядывая в глаза и пытаясь понять, что же делать в такой ситуации.       — Да не заморачивайся ты так, я вот тоже пустая. И живу же как-то.       Марусенька, солнышко моё, милая, ну не смотри ты на меня так. Я же сейчас сдохну от тоски за нас обеих.       — Пустая? Я не знала, что это так называется. Бабушка никогда мне об этом не рассказывала… Вот и думала, что выродок. Всегда жутко стеснялась, когда у меня спрашивали о метке.       — Понимаю, — я облегченно выдохнула и легко засмеялась. — Только я еще и врала с три короба. Аж сил не хватало смотреть на счастливые рожи меченых.       Марусин смех окончательно убрал напряжение из нашего разговора. Я хотела отпустить её руку, но теперь уже она вцепилась в меня и смотрела так, что сердце разрывалось от щемящей нежности.       — Хочешь я тебя домой провожу? — улыбнулась я.       — Да я тут рядышком… но пошли. Я как раз уже собиралась.       Сложив свои нехитрые пожитки в джинсовый рюкзачок, Мария взяла меня за руку и мы пошли. Чертовски долго бродили по Садовой, потом свернули в какой-то проулок, кружились по витиеватым дворам, пока, наконец, не нашли нужный. Ноги гудели, но голова была восхитительной пустой. И всё почему-то от осознания, что вот он, рядом идет, чудесный человечек, такой же, как и я. Немеченый. Свободный.       — Я тебя сейчас чаем буду угощать, — сообщила Марусенька, уже ведя меня по лестнице к квартире.       — С удовольствием. А у тебя мятный есть? — совершенно не задумываясь спросила я. Внутренний голос ехидно уточнил, не пора ли мне завязывать с этой сентиментальной дурью. Мне хотелось его ударить.       Квартирка у Марии оказалась крошечной студией, аскетичной, но уютной. Складывалось ощущение, что она вечно живет в ожидании путешествий, ибо количество вещей было сведено к минимуму, и я со стыдом вспомнила горы барахла в одной только своей комнате. Вспоминать про остальные даже не хотелось…       Я устроилась на диване и наблюдала за суетливыми с первого взгляда, но чертовски выверенными движениями флейтистки. Щелкнула чайник, выудила откуда-то две кружки, достала откуда-то заварник и две коробочки с чаем.       — Прости, мятный есть, но он лежит уже незнамо сколько…       — Мне любой сойдет. Это скорее ритуально, чем по любви, — улыбнулась я.       — Расскажешь?       — Потом как-нибудь. Это глупая история, сейчас нет настроения её вспоминать, — я нагло растянулась на диване, обводя помещение взглядом. — У тебя здесь до чертиков уютно!       — Спасибо, — смущенно ответила Марусенька и снова отвлеклась на что-то.       Мы просидели до самого утра, говорили, смеялись, доверяли друг другу какие-то бестолковые секреты. Мария рассказала о первых месяцах осознания, что метки у неё нет и не будет. Я о том, как хотела соврать всем о метке на заднице и хвасталась татуировкой под грудью. А еще я заслушивалась её рассказом о своей первой и пожизненной, кажется, любви. Том самом товарище-художнике, который учил её не бояться публики. Я попутно сочинила для неё сказку о хрустальной флейте, связующей одинокие сердца крепче меток, о флейтистке, которая единственная из всех умела с ней обращаться, и о несчастных потеряшках, которые, заслышав музыку этой флейтистки, сразу находились и становились по-настоящему счастливыми. За эту ночь мы, кажется, стали самыми лучшими друзьями на свете. И мне впервые настолько сильно не хотелось, чтобы рассвет наступил. Почему-то я подозревала, что это первая и последняя наша встреча. Но ни я, ни Марусенька этого не озвучивали. Оно скорее висело в воздухе, отчетливо, но ненавязчиво. Такие задушевные разговоры чаще бывают у случайных попутчиков в поезде. Уютные, но быстро кончающиеся.       Я досидела до шести, долго откланивалась. Мы с Марусенькой обменялись телефонами, обещали обязательно как-нибудь созвониться, и я ушла, впервые в жизни не чувствуя себя одинокой.       Я ошибалась, мы, конечно, созванивались несколько раз, когда одной из нас нужно было выговориться, а потом она потерялась. И так до сих пор и не нашлась. Даже интересно, куда же упорхнула моя волшебница. Но я бы не удивилась, застав её однажды сидящей на площади в каком-нибудь маленьком литовском городке со звонкой хрустальной флейтой в руках.       Вообще, после знакомства с Марусенькой я засела в комнате на несколько дней и набросала около дюжины сюжетов для сказок. В каждой второй из них появлялся синеглазый юноша по имени Макс, который был для меня больше, чем просто соулмейт — он был моей тенью, был мной. И я понимала, что это словами не описать как глупо, но это было как-то несущественно.       Синеглазая сволочь мне снилась каждую ночь. У него были разные лица, но это всегда был он. Целовал, отталкивал, уходил, снова оказывался рядом и стискивал в объятиях. И, черт подери, мне не хотелось просыпаться.       Джейн даже перестала шутить по этому поводу. Периодически качала головой, ласково бубня «пиздец» и гладила меня по волосам. Видимо, крыша у меня поехала основательно.       Близ гостинки я теперь проводила большую часть свободного времени. Обжила себе столик в кафетерии «Буквоеда», где часами сидела с ноутбуком и писала. Работники уже начали узнавать меня и без слов сразу приносили литровый френч-пресс с ароматным бергамотовым чаем. Я за месяц написала больше, чем за весь последний год. И мне казалось, что я сама насквозь пропахла книгами и бергамотом. А еще дурацкой верой во что-то светлое. Это пугало.       Четырнадцатого июля был как раз один из тех привычных дней, когда я снова сидела и бодро отстукивала на клавиатуре очередную сказку. Отгородившись наушниками от внешних звуков и экраном ноутбука от всего остального, движение напротив я заметила чисто случайно. Вскинула голову, уже готовясь сказать что и без собеседников обойдусь, и застыла.       За моим столиком сидел мой синеглазый кошмар.       И весело улыбался.       Я не сразу догадалась, что он мне что-то говорит. Вытащила наушник и уловила уже конец фразы:       -… и ведь, что забавно, я вас тут вижу уже не первый раз, всё ждал, вспомните или нет. Эх, Маргарита Николаевна, я ведь даже расстроился!       — Что? — глупо переспросила я, продолжая пялиться на нездорово счастливое лицо собеседника.       — Что-что, рад вас видеть, говорю! Как добрались?       Быстро. До самого дна. Спасибо твоим блядски красивым глазам.       — Хорошо. Спасибо, что помог…ли, — выдавила я и попыталась изобразить что-нибудь похожее на улыбку.       — Вы книгу пишете? Никогда не видел настолько сосредоточенных на своем занятии людей.       — Да нет, так, дурости всякие записываю, — я закрыла ноутбук и отодвинула его в сторону. — Очень рада встрече, кстати.       Мне хотелось как-нибудь убого пошутить или хоть как-то стереть с его лица эту улыбку. Макс либо не замечал моего напряжения, либо виртуозно его игнорировал.       — А давайте лучше на ты? Как тебя лучше называть? А то после Маргариты Николаевны я, честно говоря, растерялся. Рита или тебе удобнее какое-то другое имя? Меня вот вообще по паспорту Максимилианом звать, но я эту громадину жуть как не люблю, а вот Макс — самое оно, да. А хочешь я тебя чем-нибудь угощу? Я сюда вообще редко захожу, но тут отличный тирамису и вкуснейший кофе. Хотя я больше люблю чай или сок. Ты, кстати, тоже чайный человек, как я посмотрю, — радостно, как заведенная, тараторила эта сволочь.       — Золотце, говори медленнее, я сейчас еще не совсем включилась и плохо воспринимаю информацию, — я наконец-то выдохнула и рассмеялась. — А называть меня можешь как угодно.       Мне происходящее казалось каким-то диким продолжением снов и писанины, и я на всякий случай дала себе обещание не удивляться ничему.       Макс заказал себе несколько десертов и мы разговорились. Он затирал мне о каких-то книгах, рисовал на салфетках мои портреты (а рисовал он чудесно!), периодически цитировал какого-то, судя по фамилии, немца и безумно много смеялся. Я млела и глупо улыбалась, иногда тоже рассказывая какие-то отстраненные истории, безбожно их перевирая. Макс иногда подсказывал, как бы соврать похлеще, отчего я краснела и мы снова смеялись.       Мне впервые за вечер захотелось убежать, когда он заговорил о своей метке. Птице на груди, прямо у сердца. Со смехом сообщил, что ему своего соулмейта будет сложно найти, ведь тот явно стремится к небесам, а он сам боится высоты. Говорил еще что-то на эту тему, а я уже мысленно бежала к закрывающемуся метро, чтобы успеть на последний поезд, прибегала за минуту до прибытия и бросалась на рельсы.       Мироздание, нет, правда, это уже, блять, не смешно.       Его тираду остановил только зазвонивший телефон. Макс выудил его из кармана, бодро ответил, одними губами извинился и попросил подождать, и куда-то отошел. Я помедлила секунду, быстро закинула свои вещи в сумку, оставила на столе деньги и позорно сбежала.       Заблудилась в метро, уехала к политеху, пересела на другую сторону, ехала целую сраную вечность.       Ненавидела птиц. Всей своей, блять, душой.       Татуировка с розой горела, словно с меня сняли кожу. Впервые в жизни хотелось оказаться персонажем своей же сказки, той самой, про флейтистку-волшебницу. Прийти к этой девочке с лицом Марии и попросить её сыграть для меня мой собственный хэппи-энд.       На крайний случай напиться.