Я не верю в сказки

      Я была счастлива. Я в кои-то, блять, веки не только влюбилась в кого-то по уши, но и чувствовала, даже знала, что любима. Не знаю, как описать эти чувства, не ударяясь в банальщину в духе мелодрам и дешевых бульварных романов. Знаю только, что была самым счастливым человеком на свете. Всё было до чёртиков хорошо.       Я была настолько счастлива, что потерялась во времени. Проспала в первый же послепраздничный рабочий день. Летела в магазин, как дурная, многословно извинялась перед начальством, идиотски улыбаясь. Костик, мировой мужик, ржал надо мной как сволочь. «Вот это тебя, Ритка, шибануло!» — сказал, а потом махнул рукой и отправил переодеваться, и работать.       Друзья даже шутить перестали, ворчали только, что совсем я ошалела, да улыбались насмешливо. Но радовались за меня. И мне это было как топливо для новой, суетной и чрезмерно счастливой жизни.       К марту я, конечно, подуспокоилась. На носу был день рождения моего Макса (уточнение «мой» в определенный момент стало само собой разумеющимся), мне хотелось подарить ему что-нибудь эдакое, и оставалось только придумать, что конкретно. Я долго шарилась по разным художественным магазинам и искала. Хоть что-нибудь. Мироздание, да дай же ты, сволочь, знак, я же полный ноль в выборе подарков!       Я, кстати, была крайне польщена, когда Макс показал мне свои рисунки. Они были потрясающими. И не потому, что я была до одури влюблена в художника, а потому, что руки у него были и впрямь волшебными. Только неприятно кольнула ревность, когда он показывал мне портреты своего соулмейта, нарисованные после снов. Она везде была разной, но даже без слов становилось понятно, что это один и тот же человек. Длинноволосая феечка в каком-то древнегреческом наряде, темненькая и неприметная толстушка в пальто, синеволосая ведьма со странным посохом в руках. Такого человека в любом из образов увидишь и поймешь — она.       Макс, кажется, заметил моё напряжение: тут же засуетился и подсунул мне другую папку с рисунками. Стало даже неловко за эту бестолковую ревность. И без того было понятно, что времени у нас вероятно было не так много — именно нашего, на двоих. Я не знаю, почему я поверила в его историю больше, кажется, чем он сам. Что-то было в этом удушливо-честное, уродливо-искреннее. Не верить не выходило.       — Женька, я совсем ничего не понимаю. Мне до ужаса страшно, но я не могу остановиться. Тормоза слетели, башню снесло в неизвестном направлении. Мне от самой себя страшно, какая я дурная стала.       Я жалась к боку Джейн, стискивая её в обятьях, и меня трясло. Подруга гладила меня по волосам, шептала что-то ласковое и успокаивающее.       — Джейни, родная… когда ж я стала такой чувствительной?       — Ты всегда ею была, милая, — девушка потерлась щекой о мои волосы. — Просто делала вид, что этого не понимаешь.       — Мне кажется, что еще чуть-чуть и меня просто разорвет от эмоций.       — Выдохни. Я с тобой, я тебя не оставлю. Да только я тебе и не понадоблюсь. Ты у нас умница, очень самостоятельная. Ты справишься со всем, да еще и остальным фору дашь. Уж я-то знаю, о чем говорю.       Я вздохнула и разревелась. Уже, пожалуй, от счастья. Когда столько лет привыкаешь существовать комком ненависти, метаться из угла в угол и орать, что есть мочи «где же ты, блять, счастье моё ненаглядное?!», внезапно найти его оказалось… слишком. Слишком ярко, слишком радостно. Слишком много на одну меня, я так не могу, я не заслужила.       А может и заслужила. Я ведь всегда любила отчаянно, полностью отдаваясь этому чувству. Мне было не важно, чем это закончится, ведь хорошо было уже сейчас, а плохо будет когда-то потом, что не существенно.       Казалось, голова вот-вот лопнет от количества мыслей. Меня метало из стороны в сторону, как щепку в шторм; я не знала, чего я хочу: спрятаться или вылезти наконец из своей уютной скорлупки на свет.       Женька всё гладила меня по голове, баюкала, как маленькую. И внезапно стало хорошо. Волшебница она у меня была, эта Женька. Вроде бы шумная, невыносимая, вся какая-то неземная, а настоящая. Всегда умела выдернуть меня из самолично организованного ада, поставить на ноги, отряхнуть от пыли и улыбнуться так, что хотелось жить. Родной она мне была, неофициальным соулмейтом. Светлым и чудесным зеркальцем.       — Спасибо тебе, — выдохнула я, наконец, улыбаясь и расслабляясь.       Подарок я всё же придумала. Из таких, в которых я была сильна, действовала по принципу «не умеешь говорить — пиши».       И я целую ночь угробила на самодельную книжицу в твердом переплете. Шила, клеила, лепила, расчерчивала, снова лепила, а потом писала. До самого дня икс, каждую свободную минуту отдавала ей. Это была моя персональная сказка. Выстраданная, вылюбленная. И я её никому отдавать не хотела, никогда. Только ему, на память. Проживала заново каждую секундочку, каждое мгновение, заливалась слезами, улыбалась бестолково.       Трясущейся рукой выводила на последней странице благодарность. И так смешно мне было. Всю жизнь считала, что счастливы только те, кто с меткой, кто если не нашел, то скоро найдет свой покой и комфорт. Не видела самого главного: счастливы все, по умолчанию. Если же кажется, что Мироздание обделило тебя лично, то, может, стоит открыть глаза и посмотреть внимательнее? И если ты ни на что не способен без чьей-то постоянной помощи, то это твоя вина, а не чья-то еще.       Прописные истины я для себя открывала. Такие, блять, очевидные, что даже смеяться сил не было.       Утром десятого марта я, наконец, выдохнула и посмотрела на свою работу. Книжица вышла неровная, слишком слабо сшитая, обложка наперекосяк. Зато моя, родная.       Не валилась с ног я, кажется, только из врожденного упрямства. В зеркало даже смотреть страшно было.       Кое-как разодрала спутанные волосы, попутно изрыгая проклятия в адрес матушки-природы, одарившей меня этими злоебучими кудрями. Попыталась хоть как-то замаскировать синяки под глазами, но в итоге забила, успокаивая себя тем, что они отлично гармонируют с мертвецки бледной кожей.       Летела от метро, чудом лавируя между прохожими. Захлебывалась холодным весенним воздухом, слышала всем телом, как воздух искристо звенит.       Господи, как же мне было до одури хорошо.       Дальше всё слилось в пеструю кашу. Квартира Макса, толпа незнакомых, но невероятных людей, смех, шутки, кто-то сидит с гитарой, кто-то рубится в карты, кто-то декламирует стихи. Это было похоже на какой-то фильм, где простой обыватель попадает в творческую тусовку и увязает в восхитительности этих людей. Я со всеми перезнакомилась, мне налили пива, предложили партию в карты, сказали, что я похожа на чей-то не до конца воплотившийся сон (имели в виду «на кого-то не до конца выспавшегося», да?), облили какими-то духами с ярко-выраженным запахом сирени, в честь извинения угостили сливочными ирисками и выдали все пароли и явки, чтобы у меня была возможность попасть в эту компанию еще разок. Я дурела и улыбалась от уха до уха. Слушала какую-то фантастическую муть про переселение душ, ангельский голос девочки с гитарой, чувствовала себя уютно как никогда. Даже у наших сказочных дурачков не было столько азартной любви к жизни во всех её проявлениях и такой чистой атмосферы сумасшествия.       Через какое-то время меня выцепил Макс и предложил отойти поговорить. А я ведь едва не забыла, по какому поводу вдруг попала в рай.       — Спасибо, что пришла, — светясь, как новенькая лампочка, сказал мой ангел.       — Поздравляю, и… вот, — я протянула ему упакованную в крафтовую бумагу книжицу. — Только смотреть будешь потом, когда меня не будет рядом. А то я же сдохну от стыда!       Макс расхохотался и притянул меня к себе.       — Ты будешь всегда. Так или иначе.       — Куда ж я денусь с подводной лодки, — засмеялась я и поцеловала его.       Ночевать у Макса остались почти все. Разлеглись кто где упал, и это было так странно, не знаю как объяснить. Бомжацкий уют, что ли.       Я уже почти заснула, когда услышала шуршание бумаги над ухом. Сон как рукой сняло. Я зажмурилась и с замиранием сердца слушала треск новенького корешка, шелест страниц, тихий смех.       — Несмотря ни на что, в чьих бы снах не исчезла я, в какие бы миры тебя не занесло, помни — я всегда буду рядом, по ту сторону зеркала, — Макс шепотом вторил строкам и тихо смеялся. Потом лег рядом и уткнулся носом в мои волосы. — Я запомню, Сказочница моя. Ты ведь меня теперь сочинила, куда я без тебя.       Я не могла перестать улыбаться.       В апреле меня начало ощутимо потряхивать. Я считала дни, молила всех богов, каких знала, чтобы никакой девочки-с-птицей в Питере не появилось. Макс же был спокоен как дзен-буддист и, кажется, совершенно не волновался. Хотелось заорать «какого черта, алё, ты же сам так трепетно относился к этим снам!», но что-то меня останавливало. Это не моя сказка, я не должна вмешиваться в ход вещей.       С девочкой этой первой встретилась я. Случайно, на Восстания, около метро. Она стояла с девушкой, очень похожей на мою Джейн — такой же рыжей и суетливой, и смотрела на выступление какой-то уличной группы. А я смотрела неё и, черт возьми, я её узнала. Ни один из рисунков не был точным, но все они были ею, так или иначе. Я смотрела на ослепительно синие волосы и сомнительное пальто, разглядывала не красивые, но приятные черты лица. Мне хотелось, как в кино, выверенным движением достать из кармана пистолет, сказать что-нибудь пафосное и пристрелить её нахуй. Или обнять, как старого друга, с криком «ты нашлась!». Но вместо этого я стояла и смотрела на неё. Завороженная её невыразимой странностью, отражающейся в каждой черте.       Внезапно она повернулась и встретилась с моим взглядом. Недоуменно нахмурилась и что-то сказала своей подруге. Та тоже обернулась.       Мы стояли и пялились. Я на них, они на меня. Между нами мельтешили люди, ребята заиграли сплинов, я внутренне выла от градуса красоты момента. И пиздеца, навалившегося на меня всем весом сразу.       Сил едва хватило на то, чтобы резко развернуться и убежать. Поступок взрослого умного человека, да-да. На ходу вытащила телефон и начала названивать Максу. Я жопой чуяла, что если сейчас не скажу, то никогда не смогу сказать. Парень ответил не сразу, был запыхавшийся и серьезный.       — Что случилось?       — Макс, я её видела. Твою девчонку с рисунков. Без шуток, Макс, бегом на Восстания, я же не буду за ней везде ходить, как шпион какой-то.       — Что?.. Ты о чем вообще? Рит, ты пьяная?       — Господи, боже блядский, Макс, оторви жопу от дивана, или где ты там сейчас находишься, и дуй на Восстания!       — Я так-то в универе…       — В жопу универ! Собирай манатки и на Восстания. Бытро!       — Черт, да я не пойму, что ты от меня хочешь. Где именно на Восстания?       — У метро. Не у вокзала, а, черт, ну ты понял, ну не у вокзала, быстрее давай!       Я бросила трубку и посмотрела туда, где стояли девушки. Господи, что я сейчас делаю и зачем? Господи, а если они сейчас уйдут? Нет, я не буду их задерживать. Я просто посмотрю, куда они пойдут, дождусь Макса и мы пойдем следом. Как маньяки. Заебись. Отличный план.       Парень выскочил из метро минут через двадцать. Я очень радовалась его доверию и тому, что девчонки, кажется, залипли здесь основательно. И тому, что предусмотрительно стала за углом и заметить меня было сложно. Макс вертелся на месте, как волчок, высматривал меня среди людей и внезапно застыл.       Он её увидел.       Пошел медленно, как на казнь. Ветер был сильный, шарф периодически хлестал его по лицу. Девчонка тоже повернулась и замерла. Кажется, едва рот не открыла от удивления. Пошла навстречу.       Я словно подсматривала за кем-то в замочную скважину. Настолько момент казался личным, не для чужих, понимающих, глаз. Но оторваться было невозможно. Они стояли, кажется, он что-то говорил, размахивая руками, как обычно делал в смущении, потом подался вперед и стиснул в объятьях.       Во мне что-то с треском рассыпалось. Я проваливалась в пропасть и хотела взвыть. Одновременно с этим я чувствовала такое необъятное счастье, что сама себя пугала. Я, блять, искренне радовалась, что мой придурочный ангел с невозможными глазами нашел свою судьбу. Было в этом что-то эдакое. Пиздец с привкусом счастья, всё как я люблю.       В кармане зазвонил телефон, я обратила внимание, что Макс держит трубку у уха и что-то рассказывает той девочке. Я на негнущихся ногах подошла к ним.       — Привет. Я Рита, ваш персональный сказочник. Как настроение? Обожаю апрельский Питер! — я всё ждала, когда голос дрогнет, но он держался бодрым. Соулмейт Макса внимательно посмотрела на меня из-за своих очков, а потом хмыкнула и чуть неловко усмехнулась.       — Апрель вообще месяц чудес.       Мы сидели в какой-то кофейне, Макс трепался без умолку, смешно жестикулировал, то и дело цепляя чашки, девчонки смотрели на него как на придурка, и если рыженькая с недоумением, то вторая, его соулмейт, с обезоруживающей любовью. С такими же глазами Макс рассказывал о своих снах. Мне было лишь самую малость некомфортно. Благо, позвонила Совушка и я, под предлогом срочной встречи, позорно сбежала. Мне совершенно не хотелось влезать в чужую сказку, а, оказываясь рядом, я не умела иначе. Потому незаметно подсунула Максу в карман куртки салфетку с пожеланием удачи. Чтобы не говорить вслух. И без того было ясно, что это всё. Совсем.       Моё отношение к меткам изменилось. Незаметно, резко, радикально. Я перестала отрицать их значимость. Пришлось признать, что есть вещи, которых у меня никогда не будет. Ни моего Макса, ни метки, ни жили-долго-и-счастливо. И как только я осознала этот факт, стало неожиданно легко. По сути-то у меня всегда была только я сама. И Женька. И целый мир — вот он, пожалуйста. Для чего мне эта закорючка на коже, если я сумела собрать себя из кусочков, такую замечательную?       Прописные, мать их, истины. С запозданием на пяток лет. Всё, как я люблю.       Купила сигареты, сразу же выкурила одну. Написала Джейн смс-ку, что буду поздно и голодная. Руки перестали трястись.       Домой дошла пешком. Уставшая, замерзшая и, наконец, успокоившаяся.       Ввалившись на кухню, я упала на табуретку и замерла, бездумно обводя взглядом полочки, шкафчики и гору посуды в раковине. В голове было звеняще-пусто. И так хорошо. Джейн поставила на стол тарелку ароматных чесночных гренок и испытующе посмотрела на меня, словно выискивая что-то в выражении лица, жестах, взгляде. Я была не в настроении её мучить.       — Я бы сказала, что расстроена, разочарована и самую капельку хочу умереть. Но я не скажу. Потому что хуйня всё это. То есть, не то, чтобы хуйня, но есть такое странное ощущение, что всё произошедшее к лучшему.       — Ты уверена, что в порядке? — кажется, Джейн и впрямь волновалась.       — Уверена. Ты же знаешь, я не верю в сказки. Только вот они со мной случаются, а еще чаще не со мной, а с теми, кто рядом. И пусть заканчиваются эти сказки не совсем так, как хотелось бы, я рада, что они были. Я рада, что они принесли дорогим мне людям хотя бы толику счастья, которое они дарили мне, — я достала из пачки сигарету, чиркнула зажигалкой и затянулась под неодобрительным взглядом Джейн. Она меня в свое время и отучила от этой привычки. — Есть такие люди, о которых достаточно знать только то, что они есть. И всё остальное идет лесом. Он есть. Где-то. Обязательно. Всегда. Что еще можно хотеть-то?       — Смешная ты у меня все-таки. Совершенно потрясающая, — девушка растерянно рассмеялась и ласково растрепала мне волосы.       — Сделаешь мне чаю? Мятного, — я улыбнулась и стянула с тарелки горячую гренку.       Хорошо быть счастливой просто так.       Хорошо быть.