Something else

Всю мою жизнь можно было сравнить с неким строением, башней, что лениво тянулась к небесам и шпилем въедалась в облака. Огромное количество комнат и лестниц сплеталось в крепкую паутину, и каждому помещению здесь соответствовало нечто из прошлого: воспоминание, идея, прошлое — всё, надёжно запертое на ключ. По крайней мере, так думал я, но у тебя, кажется, был огромный опыт по вскрытию замков — да и не только. Самый настоящий человеческий кошмар — за эти дни мне стало известно чуть больше, чем полагалось: чем вы занимаетесь, чем торгуете, как живёте и обращаетесь друг с другом, — ведь ты не собирался отпускать меня. Всё начинало рушиться — кирпич за кирпичом летел к земле, и с каждым новым днём вся эта система всё более уходила вбок, бесповоротно стремилась пасть. Я падал вместе с ней, в какой-то момент будто зависая в невесомости. Ты пытался не дать мне разбиться, но я так упорно отказывался от твоей помощи. Я ненавидел тебя. Ты разрушил всё, заставляя меня вновь и вновь пытаться сбежать — но уже другими способами. Провожу рукой по свежим бинтам на запястьях, прикрывая затуманенные глаза от слепящего света лампы, пошатывающейся над покерным столом. Две раздачи по пять карт — я же лишь наблюдатель, приз. Никогда бы не подумал, что на кон поставят моё тело и душу — противно, грязно, но не то чтобы у меня был выбор. Голова гудела, тело ломило, и я знал: если откажусь, станет лишь хуже. И хоть моё тело принадлежало тебе, я не стал меньше желать твоей смерти. Не смог развидеть эту гниль, холод, не смог посмотреть на тебя с другой стороны. Дверь громко хлопает, и в комнате появляется новое лицо. Пшеничные волосы проскальзывают между тонкими пальцами, голубые глаза смотрят с некой заинтересованностью, на лице появляется усмешка, рыжая ветровка тут же летит куда-то в сторону. — На что играем? — Ты не играешь, — ну конечно же Крейг против: ещё один конкурент, и его шансы провести долгий мучительный день со мной становятся меньше, но его возражения несильно волновали Кенни, беззаботно упавшего на диван рядом со мной и попросившего раздать карты и на себя у здешнего дилера, в лице которого выступал Твик. — Играем на то, кто будет сегодня следить за Стэном. — За мной не нужно следить. Разумеется, на мои возражения также всем плевать. Клайд же, вставив пять копеек, смеётся, слегка тычет пальцем в моё плечо, за что получает фак перед глазами. Это вызывает усмешку на лице Такера. Да, последний точно может гордиться мной сейчас. Мы с ним теперь один другого стоим — два бесчувственных чурбана, и ещё вопрос, кто из нас больше. — На его аппетитную задницу играем, — будто вставив сноску, добавляет Крейг, откровенно пялясь на меня и облизывая нижнюю губу, проколотую двумя симметричными кольцами. На стол опускается ещё пять карт — конечно же, для Кенни. Мне не остаётся ничего, кроме как бросить в сторону Кенни неодобрительный взгляд, следом потирая переносицу — вот от кого я такого не ожидал, так это от него. Твика трясёт, из-под маски раздаётся тихое рычание, смешанное с неразборчивыми ругательствами, — нечто звериное и пугающее. Пальцы цепляются за край стола, ногти издают мерзкий скрипящий звук, заставляя каждого в комнате вздрогнуть. Не одного меня здесь ломает изнутри, и, кажется, не один я стал жертвой загребущих лап Такера. Только вот Твик по собственной воле пошёл на это — а теперь пожинал плоды. У него здесь своя история. И наверняка он желает моей смерти так же сильно, как я — смерти его ёбыря. Мы вновь в этом клубе, в этой самой комнате, где всё когда-то началось. Только теперь здесь абсолютно пусто — можно услышать лишь громкий счёт налички с нижнего этажа, производимый Картманом, и лязг бутылок в баре. Раннее утро, клуб закрыт, но не для нас — мы теперь живём всем этим. Даже я. Мой новый дом, откуда никак не удавалось сбежать. Я был здесь по той же причине, по которой многие возвращались сюда. Наркотики — Южный Парк отныне порождал самую настоящую зависимость. Когда я впервые узнал о здешних махинациях, было сложно поверить в то, что это место ещё не прикрыли. Но потом, давясь горькой усмешкой, я вспоминал, где всё-таки нахожусь. Это место было забыто всеми, кто не был пойман на его крючок. Ловушка, в которую мы все попали ещё в детстве. Отсюда было не так уж и легко сбежать. Это место взрастило Картмана, а после — его семью. Самая настоящая мафия: торговля запрещёнными веществами, людьми, оружием, информацией. Каждый человек здесь был замешан в этом, и теперь оно медленно просачивалось в меня. Даже Кенни — он больше не был тем чистым ангелом, нет. Даже он. Сложно было поверить, что я становился главным претендентом на вступление в их «семью». Вот почему я изначально оказался здесь — по прихоти «старого друга». И теперь моё тело ломало, разум дымился, становилось тяжело дышать, хотелось спрятаться от чужих взглядов даже тогда, когда они не были направлены на меня. Мне просто нужно вновь попробовать. Сбежать. Взгляд падает на перебинтованные запястья. Да, на этот раз точно получится — лишь бы победил Клайд. — К-карты на с-стол, г-господа, — уверен, что у Твика сейчас сухо в горле и ему хочется рвать волосы, потому что именно это чувствую я. Но нет: он держится довольно строго, лишь крепче впиваясь пальцами в край стола. Я так не мог: сжимая смолистые пряди, я молил всех известных мне богов, чтобы у Клайда была выигрышная комбинация. Но: — Кажется, я забираю Стэнли на ночную смену в магазин. Вздрагиваю, когда раздаётся грохот, — конечно же, Крейг недоволен таким раскладом, но зато доволен я и даже чуть больше. Эффект подобного события похож на небольшой прилив эйфории, отчего, не сдерживаясь, висну на Маккормике и, сжимая в крепких объятиях, прячу лицо в сгибе тонкой шеи, нашёптывая слова благодарности, скорее адресованные даже не ему, а чему-то более высшему, неосязаемому, вполне условному. Чему-то, что раньше звалось богом — вере в ничто. — Спасибо. Для Такера же это становится чем-то вроде последней капли, и он уже поднимается из-за стола, чтобы задать, кажется, нам обоим взбучку за такую наглость, но Маккормик реагирует быстро, высвобождаясь из моих объятий и выдёргивая меня из клуба. Нужно убираться отсюда — если мы оба хотим остаться в живых. Точнее, Кенни наверняка хотел, чтобы мы остались в живых. Последнее, что я слышу, перед тем как оказаться на улице, — громкий смех Клайда где-то там, позади. Прохладный ветер обдувает лицо, отчасти сбавляя жар в теле, приводя в чувство. Набираю полную грудь воздуха, даже не задумываясь застегнуть ветровку — лишь лениво поправляя шапку. — Хэй, Стэн, — перевожу затравленный взгляд на Кенни, не желая что-либо говорить в ответ. — Как ты? Он смотрит на меня несколько минут, после чего чуть отрицательно ведёт головой и, придерживая меня за плечо, молча направляется в тот самый магазин, где нам предстояло провести ближайшие сутки. Кажется, он всё понимал без слов. Я же просто иду рядом, зная, что Кенни не причинит мне вреда. Пол из серой потрескавшейся плиты оказывается практически ледяным, но, кажется, мне плевать. Яркий, противный искусственный свет в магазине слепит глаза, в таком состоянии слишком восприимчивые, отчего приходится прятать голову в подтянутые к корпусу колени и, пытаясь подавить крупную дрожь, вслушиваться в чужие шаги где-то там. — Вот, выпей, — приподнимаю голову, чтобы увидеть присевшую передо мной на корточки фигуру Кенни, протягивающего бутылку с водой и таблетку, которую я бездумно забрасываю в себя и запиваю практически всей жидкостью залпом. Вновь смотрю на него, читая по губам немое «прости», медленно и с ужасом понимая, за что именно, когда мир за ним медленно встаёт на место. Свет слепит не так сильно, конечности перестают неметь, головная боль спадает и становится разом легче дышать. — З-зачем? — собственный голос будет дрожать ещё пару минут, но и это вскоре пройдёт. Уши закладывает, и в глазах всё совсем слегка двоится и плывёт — но это тоже временно. Я знал об этом, знал, что ещё через мгновение мне станет хорошо, жизнь окрасится, и захочется бегать, плясать и петь. Жить. Но недолго. Сейчас же это был мой шанс. — Не могу смотреть, как ты мучаешься, — Кенни меняет положение, опуская задницу рядом, выжидательно смотрит — знает, что произойдёт дальше, и вовремя перехватывает моё запястье и тянет обратно, заставляя завалиться к себе на грудь, крепко обнимает. Я всегда пытался сбежать, даже если эта идея была обречена на провал. Чужая рука осторожно стягивает шапку, длинные пальцы зарываются в волосы, стараясь успокоить, и это даже работает. — Смерть того не стоит, Стэн. Поверь мне, — и кажется, что Маккормик прекрасно знает, о чём говорит. Я же на краю сознания ловлю себя на том, что видел, как он застрелился несколько дней назад за барной стойкой. Он был там, с другой стороны. Он умирал — не раз — на глазах у других, но все предпочитали делать вид, что не замечают. Я же списывал всё на своё состояние, но… я всё равно не видел других путей к спасению остатков себя. Чего-то человечного во мне. Даже если смерть обречёт мою душу на вечные страдания, это будет хотя бы моим осознанным выбором. Ещё некоторое время мы продолжаем сидеть, и под конец я слегка киваю. Кенни наконец-таки отпускает меня и поднимается с пола, отряхивая штаны. Следом — и я, пол наконец не уходит из-под ног, и мир слишком резко становится прямо-таки из отвратно-тошнотворного прекрасным. Даже Такер, заглядывающий в магазин, чтобы прикупить сигарет, не выглядит так уж противно, и какая-то необузданная часть меня сейчас рада видеть его. Та, которой я желал такой же мучительной смерти, как и ему. Слегка машу рукой, расплываясь в глупой улыбке, когда Крейг лишь виднеется в окне, неспешно переходящий улицу к магазину. Кенни так не вовремя ушёл в подсобку, оставив меня одного на кассе, да и ещё в таком состоянии. Глупо и необдуманно, но я хотя бы не пытался больше сбежать — вместо этого слегка склоняюсь к Крейгу напротив кассы и слабо целую в волчий нос маски. Это заставляет его зависнуть и быстро осмотреться, обойти кассу, приближаясь, и стянуть маску. Тело бросает в жар лишь от одного его голодного взгляда, что обращён ко мне, некое предвкушение разливается внизу живота, заставляя сбито дышать. Холодные властные руки ныряют под футболку, притягивая к себе, поднимаясь до линии рёбер и спускаясь вниз, на ягодицы, сжимая их, заставляя прижаться крепче, ощутить жар, что шёл от него, его желание, возбуждение. Крейг слегка наклоняется из-за разницы в росте и целует — не грубо, но властно, напористо, глубоко, — пытаясь мгновением утолить жажду, но длится это мгновение не так уж и долго. — Такер, ты, блять, совсем охуел? — на короткое время не понимаю, почему такие горячие и желанные руки неожиданно исчезают из пространства рядом, и оседаю на пол, взглядом пытаясь встретиться с его, но натыкаюсь лишь на чёртову маску, досадно закусывая нижнюю губу. Кенни, хоть и с опозданием, всё же приходит на помощь, запуская в Такера помидор, расплывшийся огромным грязным пятном на его любимой толстовке. Крейг, конечно, матерится, грозится убить Маккормика, на что получает фак. И фак — на фак. Взаимная ругань утихает вместе с громким хлопком входной двери. Он так и не взял сигареты — ментоловые, его любимые. Не знаю, почему на глазах скопились слёзы. Это был уже не я — я не понимал, что за мысли в голове и что за чувства распирали грудь. Были виноваты препараты или же что-то ещё — более абсурдное. Я не знал, что делать дальше. Я не мог контролировать это. — Почему он делает всё это? — дрожащими руками пытаюсь закурить, с чем в последствии мне помогают, сгоняя с места на кассе. — Он любит тебя. В этот раз я никуда тебя не отпущу, Марш. Ты не сбежишь от меня снова.