Something else

Мало кто знает, что вся эта история началась не сегодня, не вчера и даже не год назад. История, о которой знали не более четырёх лиц внутри круга, о существовании которого они предпочли и вовсе забыть. Но теперь оно возвращалось, напоминало о том, что когда-то явилось мне будто кошмаром наяву. Каждый раз, когда я закрывал глаза, будучи в состоянии, когда сделать что-то осознанное очень тяжело, я будто вновь оказывался там. И сейчас весь мир пестрил яркими красками, во рту стоял всё ещё приторный вкус таблеток — не лекарств, но того, от чего теперь зависела бы моя жизнь. Ты ведь любил меня, да?

— Три года назад —

Мягкий белый свет окутывал спортивный зал, в коем сотни бывших учеников проводили свой последний вечер — выпускной бал. Школа Южного Парка не была слишком богатой и не могла позволить себе чего-то сверхъестественное, но даже для неё то, что развернулось в небольшом на первый взгляд спортивном зале, требовало похвал. Множество украшений и столов с закусками, музыка и танцы. Что ещё нужно? Девушки в шикарных бальных платьях неторопливо кружат в танце в парах с парнями, наряженными в деловые костюмы. Сегодня особенный вечер для всех. Даже у Эрика Теодора Картмана имеется пара в лице небезызвестной Венди Тестабургер — старосты выпускного класса, да и в принципе умницы и красавицы, гордости школы. Мой разрыв с ней на тот момент всё ещё был сенсацией внутри школы, отчего их пара собирала вокруг ещё больше взглядов и шёпота, а моя одинокая фигура — после них. Этот вечер был особенным для всех, но не для бывшего капитана бейсбольной команды Южного Парка — меня. — Вы отлично смотритесь вместе! Даже не верится! — девушки вновь окружают Венди, когда очередная мелодия затихает, Картман же, кажется, направляется в мою сторону, чтобы сказать что-то наверняка цепкое и отвратное, поиграть на остатках нервов, но его перехватывает по дороге Хайди и, кажется, приглашает на белый танец; я же так и продолжаю стоять у стены один. На самом деле всё, что происходило сейчас, было для меня будто лишённым какого-либо смысла, как и впоследствии всё, к чему я ранее прикасался: алкоголь больше не заполнял пустоту в груди, вскрики фанатов с трибун не заглушали мысли в голове, родственники не радовали глаз и вовсе забыли прийти на «мой вечер»; и лишь астма по-прежнему верно следовала за мной по пятам, становясь отличным дополнением к зависимости от сигарет. Но не сказать, что я о чём-то жалел. Не стремился что-то менять, не стремился жить. Уже тогда. Завтра я должен уехать из этого города и забыть всю ту боль, что он принёс мне. Поступить в престижный колледж (экзамены для которого были сданы не без помощи старого друга) и больше никогда не возвращаться. Тогда у меня и мысли не было о том, чем кончится эта история. Мне оставалось пережить всего лишь одну ночь. Пары продолжали пробегать мимо в танце, то и дело бросая на меня взоры, полные осуждения, презрения и, возможно, жалости, по крайней мере, тогда мне казалось, что всё именно так. Но даже среди всего этого полчища недружелюбных глаз выделялась фигура, что одним присутствием здесь заставляла меня нервничать и, сжимая кулаки, пытаться сдержать дрожь. Его взгляд — он всегда был таким: холодным, мёртвым, пронзающим насквозь, полным до краёв ядом, застывшим льдом. В ту ночь я чувствую его взгляд на себе практически в каждом уголке школы, нервно оглядываясь и смотря по сторонам. И когда его фигура всё же в полный рост представала передо мной, будто провоцируя на что-то, он подзывал свою спутницу, Ребекку, запускал руки в её длинные, пышные, рыжие — практически алые — волосы и жадно целовал. Отвратно. Каждый раз от этого зрелища мой желудок сводило спазмом, а лицо приобретало болезненный зеленоватый оттенок. Тут затемнённое пространство спортзала служило мне уже союзником, ото всех скрывая факт моего недомогания. Казалось, что ото всех, помимо нового лица этой истории. Клайд Донован, всеобщий любимчик, чёртов красавчик и общепринятый мачо, второй в списке нашего класса по успеваемости, добряк и душа компании, пекущийся о каждом втором, в особенности — о Барбаре Стивенс, ради которой был готов разбиться лепёшкой об асфальт. Тогда казалось, что она просто не заслуживает его, нагло использует — это видели все, кажется, кроме самого Клайда. Либо же он просто делал вид, что не понимал, ради той роли, что ему отвели эти стены. Все мы играли свою роль здесь. Во время очередного объявления о белом танце он всё же на мгновение покидает блондинку, передавая её в руки выряженного Брофловски и снисходя до меня: — Чел, ты в порядке? — странно, но в его глазах не было той жалости, что у всех вокруг, но тогда я не заметил этого — возможно, просто боялся или же не хотел обращать внимание. Его глаза оттенком схожи с цветом молочного шоколада, и единственное, что читалось в них, — чистого рода забота. Она заставляет зависнуть, пытаясь убедить своё сознание, что это просто очередная людская фальшь, а Клайд в это время вновь повторяет вопрос — уже громче, укладывая крепкую руку на моё плечо и несильно сжимая его. И мне не остаётся ничего, кроме как растерянно кивнуть: желания говорить с кем-либо совершенно не было. Он же стоит пару секунд рядом — чувствую его взгляд, — после чего растерянно поводит плечами и возвращается к своей второй половинке. — Как скажешь, чувак. Здесь ему всего лишь восемнадцать, на его лице и теле нет тысячи шрамов, волосы не зализаны гелем, и он всё ещё таскает один и тот же, ещё несильно потёртый, бомбер с гордым номером «01» на груди. За следующие три года он мало изменится, в душе ему так и останется восемнадцать. С тех пор он лишь слегка вытянется и наберёт мышечную массу, будет казаться крупней, но не более, ведь даже сейчас от того пухляка из начальных классов уже ничего не осталось. И он по-прежнему останется всё таким же тошнотворно-заботливым командиром футбольной команды, что всегда пропускает первый пас из-за того, что отвлекается на стадион фанаток различных возрастов. А мне, в свою очередь, никогда не будет восемнадцати — мне сразу стукнуло двадцать один, — я уже никогда не поиграю в бутылочку, вместо этого перекупая алкоголь и наркотики у Кенни — чем дальше, тем сильней. Меня зовут Стэн, и не то чтобы я был неудачником, но даже тогда жизнь уже достаточно меня потрепала. Брошенный всеми друзьями, позабытый собственными родителями, я стою в гордом одиночестве в мужском туалете у приоткрытого окна и как ни в чём не бывало закуриваю сигарету одной из любимых марок. Тут могло бы быть вполне на обоснованных основаниях и что-нибудь более экстремальное — в моём школьном шкафчике имелась заначка с косяком, — но тогда не хотелось ничего иного, кроме как почувствовать запах дешёвого дыма. От приоткрытого окна тянет приятной прохладой, и от этого становится отчасти легче: она освежает мысли, приводит их в порядок. Уже спустя пару минут кажется, что я и вовсе был готов вернуться в зал, только если бы не он. Именно здесь история приобретает оттенки кошмара — для меня. Именно здесь всё и начнётся. Мало кто из выпускников удержится, чтобы пронести на выпускной алкоголь, даже если это и было запрещено — за нами толком никто и не следил. У преподавателей были более важные дела: они праздновали избавление от нас, а мы — от них. Круговорот. Но даже если к середине ночи столы с пуншем и прогибались под тяжестью бутылок с выпивкой, это ещё не значило, что каждый из нас умел добротно пить. Не у каждого был опыт более десяти лет, да, Стэн? Одним из тех, кому стоило бы вовсе воздержаться от всего этого, был Клайд Донован. Врывается в моё пространство он в действительно не совсем здоровом, потрёпанном виде, кажется, его даже слегка шатает. Наверняка его кто-то насильно споил ради забавы, но почему-то тогда мне стало его откровенно жаль. Сочувствие? Предлагаю закурить, пока Клайд подставляет голову под струи холодной воды, и он тут же отказывается: не пристало капитану сборной по футболу курить, — но отчего-то мне это совершенно не мешало. Слегка пожимаю плечами, туша бычок об подоконник. Выходим обратно в коридор мы уже вместе, когда взгляд карих глаз падает меня — взгляд, которому никто не в силах отказать, — и Клайд что-то смято говорит о свежем воздухе, кажется, рассчитывая на помощь или просто компанию. Естественно, его язык слегка заплетается, когда моя рука хватает его за талию, а его — падает на моё плечо через спину. Впереди лишь длинный школьный коридор и эхо от музыки, раздававшейся из спортивного зала. — Стэ-э-эн, — слегка растягивает буквы, будто пропевая моё имя, хотя я и без того рядом и без того прекрасно слышу его, так что в ответ лишь вопросительно вздёргиваю бровью, продолжая медленно идти вперёд. — Стэн, знаешь, а ты мне всегда нравился. Тогда его словам я практически не придал значения, приняв всё за шутку и бред напившегося выпускника, поскорее постаравшись забыть и то, что последует после них. — Как друг? — Клайд давится смехом, после чего легко отрицательно ведёт головой: — Как парень. В смысле ты вот парень, был бы девушкой, но нет, ты — парень. Тяжело выдыхаю, потирая переносицу свободной рукой. Верно, бредни под воздействием алкоголя — подобная «любовь» была частым явлением среди моих знакомых: Картман начинал что-то вопить про любовь к евреям (реже — к одному конкретному), а Кенни и вовсе принимался лезть сосаться ко всему, что движется, и не важно, девушка это, парень или что-то ещё. Ничего нового. Продолжаю идти вперёд, пока Клайд не тормозит, заставляя и вовсе остановиться, убирает руку с моего плеча и смотрит на меня слишком серьёзно — слишком серьёзно для Донована: — Не веришь? — ставит обе руки на мою грудь, заставляя пошатнуться и после прижимая к стене, держась уже более уверенно, нежели мгновение назад, а я просто не знаю, что ответить, лишь пожимая плечами и отводя взгляд куда-то в сторону. Ситуация мгновенно становится какой-то странной и неловкой, но Клайд приближается, выставляя одну руку на уровне моей головы для опоры, другую продолжая держать на груди. — Я влюблён в тебя с самой начальной школы, Марш. С грёбаной начальной школы, а ты избегал меня, как блядского лузера, замечая лишь как жалкую часть компашки Такера. Я тебе докажу. В то мгновение мне уже хочется засмеяться от абсурдности всего происходящего, но сделать это я не успеваю — следует поцелуй. Глубокий, сладкий, дурманящий. Все говорили о том, как прекрасен Донован в мастерстве поцелуев, но я никогда не думал, что проверить это придётся на себе. Уверенный и настойчивый, быстро перебивающий напор, под которым я пытаюсь оттолкнуть его от себя. Тело наливается тяжестью, равно как и голова, думать становится тяжело, как и толком верить в происходящее. Подобное не могло произойти со мной — но нет, оно происходило. Ощущаю, как мои руки перекладывают на плечи, и они тут же впиваются крепкой хваткой в предмет чужой одежды; ощущаю вкус алкоголя, что не так давно вливал в себя Клайд; ощущаю, как его рука проскальзывает под белоснежную рубашку, мягко поглаживая талию, обращаясь будто с девушкой. Но это работало. Меня впервые не тошнит от чего-то подобного, бросая в невыносимый жар, а не в отвратный холод, но всё же вернуться к реальности нам обоим приходится довольно-таки скоро. Быстрые громкие шаги, раздающиеся в моих ушах эхом. Холодное прикосновение льда в медпункте к моей голове и голос Ребекки, что без остановки извинялась за что-то. Он всё испортил. — Я поговорю с Крейгом, скажу, чтобы он ни о чём не рассказывал другим. Прости. Он просто… выпил больше положенного. Надеюсь.

— Настоящее время —

— Скажи, ты ведь любил меня? — смотрю на него снизу вверх, повторяя вопрос после продолжительного молчания с его стороны, осторожно протягивая руку к чужому лицу и мягко касаясь ладонью, к которой тот слегка даже ластится щекой, подобно коту. Только сейчас замечаю шрам выше правого глаза, уходящий к уху, обычно удачно прикрытый спадающими на него волосами, и чувствую свою вину за это. Ещё одно напоминание о том дне. А он по-прежнему молчит. — Я, кажется, нравился тебе с самой начальной школы, — вновь, выдержав паузу, возвращаюсь к своей мысли, на что наконец получаю слабый и неуверенный кивок, а после практически невесомый поцелуй в запястье, усеянное шрамами. — Верно, — вздрагивает, когда по коридору проносится кто-то, будто бы специально стукаясь об дверь, кажется, всё же его комнаты, пускай и в этом доме. — Но ты опоздал на пару лет, Стэн. Прости. Всё изменилось, — его голос дрожит, и кажется, ещё немного — и он заплачет, но вместо этого медленно встаёт с кровати, мягко целуя меня в губы, будто прощаясь, и уходит. Просто уходит, напоследок бросая что-то про душ и то, что я могу остаться на ночь. Крейг обещал меня не трогать. Он… В это мгновение я клялся, что обращу жизнь Такера в кошмар, по завершении не оставив от него совершенно ничего. Ничего.