Сильный духом

      Мириэлю было чудовищно, непередаваемо страшно… Никогда с ним ещё не происходило ничего подобного. Жар быстро, текучей лавой разливался по всему телу, сковывал каждую мышцу, оголял каждый нерв, заставляя ещё больше паниковать. Желания, проснувшиеся в теле эльфа, пугали его. Хотелось прижаться к тёплому боку, забыться, отдаться, утонуть в приятных ощущениях. А душа просто завывала раненным зверем. Всё его естество билось в агонии, а здравый смысл умолял не делать ничего такого, о чём пришлось бы жалеть.              Когда Тилеон унёс Мира в комнату, тот окончательно перестал осознавать, что происходит. Он чувствовал жаркие поцелуи в шею, чужие руки по всему телу, и физическая боль отступила. На её место пришла новая боль, душевная. И она была во много раз страшнее, ведь её нельзя было так быстро и легко унять. От собственных желаний было противно и хотелось рыдать в голос от собственной беспомощности и никчёмности.              Всё для Мириэля было словно в бреду. В мозгу лишь билась мысль, что он ни за что не должен поддаться соблазну, ведь связь с мужчиной — больно, отвратительно и противоестественно…              А пока Мир метался по широкой постели, Леон не находил себе места. Он не ожидал, что супруг не захочет провести с ним свою течку. Да на его памяти вообще впервые происходило нечто столь дикое… Ведь по сути, каждый омега рождён природой для продолжения рода, и течка — самое естественное, что только можно себе представить.              Тилеону давно уже следовало понять, что его омега абсолютно не похож на кого бы то ни было. Все его мысли, поступки, слова и даже действия в корне отличались от обычного поведения хрупкой омежки. Хоть правитель и умел видеть других как открытую книгу, юный эльф был единственным, чьи действия оставались для Тилеона непонятными.              Течка неумолимо набирала обороты, а мудрый, опытный и самоуверенный альфа впервые стоял у кровати течной омеги, словно зелёный юнец, не зная, что делать. В том, что Мир не подпустит к себе добровольно, сомнений не возникало, и Леон безусловно мог взять его… Но вся проблема была в том, что это был Мириэль. Его мальчик, его любимый омега, его муж, которого хотелось оберегать, ограждать от всех невзгод и неурядиц.              Самым верным решением было позвать лекаря. По крайней мере, других идей у Тилеона не было… Спешно оправив свои одежды, альфа помчался за подмогой, желая поскорее прекратить метания супруга. Кое-как описав ситуацию, мужчина долго ждал, пока старец придумает хоть что-нибудь. Но тот лишь развёл руками…              — Понимаете, ваше величество, — со скорбью на лице начал он, — в первую брачную ночь, в первую течку омеги между супругами должна установиться связь, а потому я не могу дать вам ни зелий, ни отваров. Раз уж вы решили повременить с телесными усладами, всё, что я могу вам посоветовать… Будьте рядом с супругом. От вашего присутствия ему станет немного легче. Это не снимет боль, но сделает её менее ощутимой.              И Тилеону не оставалось ничего, кроме как следовать совету лекаря. Придя в свои покои, он лёг на кровать, притягивая измученного первыми часами течки супруга. Как он ни пытался приласкать омегу, Мир не давался ему, начиная плакать и бессвязно шептать о своём нежелании и страхе. Тяжело вздохнув, Леон пообещал Мириэлю, что не тронет его до тех пор, пока он сам того не пожелает. Нежные, едва заметные, поглаживания по спине окончательно успокоили разнервничавшегося омежку, и вскоре тот задремал.              Тилеону же не спалось. Разные мысли приходили к нему в голову, и с каждой минутой лицо правителя искажалось злобой и ненавистью. Кто заставил его малыша ТАК бояться? Что испугало юного эльфа? И что вообще нужно было сотворить с омегой, чтобы тот чурался вполне естественных вещей? У альфы был не один день, чтобы подумать об этом, и он дал себе слово, что, узнав правду, покарает каждого, кто хоть пальцем тронул его мужа.              Хоть и немного, но Тилеона всё же успокаивало, что его супруг пах девственно чисто. Это ясно давало понять, что эльфа никто не насиловал. Нервировало то, что правитель никак не мог понять, что же тогда произошло с Мириэлем. Спрашивать самого виновника переживаний альфы было бессмысленно, сейчас он мог лишь стонать и выгибаться от боли.       

***

             Боль — единственное, что чувствовал Мириэль. Он не знал, сколько прошло времени, день сейчас или ночь, он даже не чувствовал возбуждения. Всё как будто померкло, стало совсем незначительным по сравнению с ней. Мир буквально тонул в отчаянии, надежда на то, что его мучения прекратятся, уже давно оставила юношу. И от этой боли хотелось выть раненым зверем, лезть на стены… Да что угодно, лишь бы это всё закончилось.              Изредка омежка ощущал, как тёплая, ласкающая ладонь проходится по его спине, тягуче медленно, приятно, притупляя боль и давая минутную передышку. Затем кто-то притягивал его к своей тёплой, твёрдой как скала груди и оглаживал низ живота. От этого бабочки начинали порхать у него в животе. От понимания, что всё это ему нравится, Мириэлю было ещё более мерзко. Он был готов к боли, ведь Эйлир ясно дал понять, чего ждать, вот только о постыдных желаниях мальчишке рассказать забыли. И теперь новые чувства лавиной обрушивались на хрупкие плечи эльфа. От апатии до возбуждения был не просто шаг — мгновение. Не знавшее течки ранее, тело просило своё, но как бы Мир не хотел, а со своими страхом и отвращением он ничего поделать не мог…              Это сумасшествие длилось три дня, показавшиеся Мириэлю бесконечными. Под конец становилось всё легче и легче, пока боль и вовсе не утихла, уводя за собой и все симптомы течки. О, одно только упоминание или воспоминание о ней вызывали в теле юного эльфа дрожь, а представляя, что этот ужас повторится ещё не раз, становилось и вовсе нехорошо.              Тилеон, видя, как его супругу медленно, но верно становится лучше, лишь радовался. Ещё до свадьбы он мечтал о сладких деньках, фантазируя о том, как проведёт их со своим строптивым омегой, теперь же все его мысли были сосредоточенны на том, что он обязан завоевать любовь и доверие мужа до того, как это повторится вновь.              День плавно перетекал в вечер, оставляя за собой розовый шлейф заката, а правитель сидел в комнате вместе со своим мужем и никак не мог нарадоваться, что тот позволяет обнимать себя. Альфа, лёжа спиной на подушках, обнимал любимого, что опирался о его грудь, согревая не только тело, но и сердце.              — Спасибо, — прервал Мир тишину.              — За что, глупый? — склоняясь к макушке омеги, спросил Леон. Вдыхая запах его волос, он дурел не хуже, чем от восточных благовоний, изготавливаемых волшебницами.              — Ну… — замялся тот, теребя петельку на своей рубашке, — за то, что, это…       Леон был уверен, что сейчас его супруг покраснел. Желая убедиться в этом, он как-бы невзначай убрал прядь волос от уха Мира, удовлетворённо наблюдая за тем, как оно полыхает. Решив не мучить и без того смущённого эльфа, Тилеон повернул супруга к себе, мягко обхватил его румяные щёчки ладонями и, серьёзно посмотрев в глаза, сказал:              — Я не мог нарушить своего слова.              На это Мир счастливо улыбнулся и даже игриво поцеловал правителя в нос, выдыхая ещё одно «спасибо».              Возможно, это было ничего не значащим касанием, но оно взбудоражило альфу куда больше, чем самые развратные омеги, каких он видел.              Улыбаясь как умалишённый, Тилеон думал о том, что все эти три дня его терпений были не зря…