Лилии не прядут

— Ну что ж, мадемуазель Дюпен-Чен, поздравляю. Второй показ ничуть не уступает первому. Маринетт коротко кивает, принимая поздравления. Долгая и напряжённая работа наконец-то окончена, коллекция представлена, и на какое-то время она может расслабиться. Когда состояние блаженства и лёгкой опустошённости пройдёт, она начнёт волноваться о том, как её коллекцию встретили представители индустрии моды. Потом. Но не сейчас. Сейчас она сидит в кабинете Габриэля Агреста и выслушивает его мнение. — Возвращаетесь к истокам, я смотрю? Простота, комфорт и элегантность по всем заповедям Шанель? — Не в её ли честь вас назвали? Ей всё сложнее держать себя неукоснительно вежливо с Агрестом-старшим. Дерзость — когда прикрытая, когда не очень — показывает себя достаточно часто, и об этом нельзя не беспокоиться. Впрочем, беспокоится пускай он. Она чувствует себя настолько выжатой, что ей не до каких-то там интонаций и подтекстов. Она видит, как линии скул дизайнера чётко очерчиваются. — Думаю, мои родители были далеки от всего, что Габриэль Шанель внесла в этот мир. Вряд ли они назвали меня в честь этой великой женщины. — Ну да, называть сына женским именем — не самое благородное занятие. Она улыбается уголками губ, видя, насколько ему не нравится эта тема. Почему-то ей нравится его дразнить, выискивать больные места, наблюдать, насколько сильно он держит себя в руках. Она прекрасно понимает, что это опасно — с её-то планами на будущее — но он ни разу не выказывал своего неудовольствия явно, и она воспринимает это как своеобразное поощрение её поведению. Что ж, он сам позволяет ей быть распущенной по отношению к нему. — Мадемуазель Дюпен-Чен, мне бы хотелось с вами поговорить. — Мне тоже. Я думаю, мне пора действовать самостоятельно. На несколько мгновений в воздухе повисает гнетущее молчание. — Я могу расценивать это как желание уволиться? — Вы попали прямо в точку, — кивает девушка. — Не слишком ли вы торопитесь обрести независимость? — Я вывожу свои коллекции на продажу и самое позднее через год планирую представить новую. Вряд ли здесь можно говорить о спешке. — Но это будет только через год, а на что вы планируете жить всё это время? — О, так вы заботитесь о моей повседневной жизни? — приподнимает она брови. — Можете не волноваться, найду, чем заработать на хлеб. Он не ожидал, что она так скоро покинет его компанию. Такая сотрудница на вес золота, ему вовсе не хочется её терять. Впрочем, он сам разрешил ей выставлять свои условия и даже согласился их исполнить. А если всё сложится так, как он планировал с самого начала, он её не потеряет — она просто встанет на ступеньку выше и будет работать с ним наравне. Критика встретила её недоверчиво, но достаточно дружелюбно. Маринетт ещё успеет завоевать доверие и всеобщее признание. Разве самому ему на это не потребовалось время? Но пока что её положение всё равно настолько шатко, что он не может позволить последнему шагу долгосрочного плана воплотиться в жизнь. Если пройдут слухи о том, что она воспользовалась родственной близостью к нему, Габриэлю, пиши пропало. А весь вид Маринетт как бы между прочим говорит, что переубедить ему её не удастся. Габриэль досадливо вздыхает. — Может, вы всё-таки подумаете, прежде чем просить меня об отставке? — Уверяю вас, я всё тщательно обдумала перед тем, как прийти сюда. Она и в самом деле долго взвешивала все «за» и «против», сомневалась, колебалась… Разумеется, она понимала, что работа на Агреста обеспечивает её стабильной и своевременной зарплатой, но разве не может она шить одежду на заказ, как раньше? Разве что-то мешает ей сотрудничать с театрами, создавая костюмы для постановок? Пока она работает на Габриэля Агреста, она зависит от него. Ей хочется добиваться всего самостоятельно — хватит и того, что Габриэль обеспечил ей образование, о котором она и мечтать не смела. Сердце, разум и Тикки говорят ей, что пора пускаться в свободный полёт. — Если вы настаиваете, я не имею права ничего вам запретить. Пишите заявление. Вы же понимаете, что я не могу отпустить вас раньше, чем через месяц? — Этот месяц я ещё добросовестно на вас отработаю, но ни днём больше. Он наблюдает за ней так, словно видит впервые в жизни, когда она сосредоточенно пишет заявление об увольнении, и ей становится очень неуютно под этим взглядом. Оба Агреста — отец и сын — умеют прожигать взглядом по поводу и без. В случае с Агрестом-младшим иногда взгляд не прожигает, а раздевает, но об этом она старается не думать. А вот думать о том, что Габриэль хотел и сам с ней поговорить, приходится. Она решительно протягивает заявление своему — неужели? — начальнику.

***

Адриан чувствует холодок в груди и сухость в горле, когда направляется к отцу. Разговор обещает быть неприятным и даже в какой-то степени унизительным, но этот разговор необходим, и чем скорее, тем лучше. Собрав в кулак всю свою смелость, которую он только смог в себе найти, юноша заходит в кабинет, не утруждая себя стуком в дверь. Габриэль не реагирует на такое нарушение правил приличия: от него нет ни замечания, ни зрительного проявления неудовольствия. Это несколько обнадёживает его сына. — У тебя что-то срочное? — смотрит Габриэль снизу вверх, поскольку Адриан не удосуживается сесть и стоит, опираясь ладонью о стол. — Не представляешь, насколько. — Не хами и поторопись. Усталость. Конечно. Впрочем, может, отец взбодрится, когда узнает, зачем он сюда пришёл? — Я собираюсь сделать Маринетт предложение. Удивление. Нет, не удивление, что-то большее. Потрясение. Точно. Следом за потрясением — безразличная маска. А глаза горят неодобрением, но это не самое страшное. — А ко мне ты зачем пришёл? — Ну, для начала за родительским согласием. — Ты его не получишь. Кто бы сомневался. — А ещё я хотел спросить, как ты делал предложение маме. У Габриэля перехватывает дыхание. Он смущённо мнётся у дверей, не решаясь позвонить. Очки в массивной тяжёлой оправе то и дело соскальзывают с носа, покрывшегося противными маленькими капельками пота. Он тайком вытирает нос рукавом. Ну вот, так-то лучше. По крайней мере, он надеется, что теперь очки будут смирно восседать на положенном месте. Он поправляет волосы, закрывая некстати вскочивший прыщ на виске. Рука дрожит, и это его раздражает. Ему бы самому успокоиться, а тут ещё приходится контролировать собственное тело. От букета алых роз в его руке исходит еле уловимый тонкий аромат, и это — единственное, что может сейчас внушить ему уверенность в себе. Палец нажимает на кнопку звонка. Язык прилипает к нёбу. Габриэль судорожно сглатывает, не желая представать в жалком виде перед своей девушкой. Она открывает дверь сама, и мелочи наконец-то не могут завладеть его вниманием. Юноша стоит, очарованный хрупкой тонкой фигуркой, светлыми, завивающимися на концах волосами. Брови над раскосыми зелёными глазами взлетают вверх, в расширившихся зрачках отражается букет. — Ох, Габриэль, не сто… — Бдможной, — перебивает он её дрожащим голосом и вытаскивает вторую руку из кармана. В маленькой круглой шкатулочке, обитой бархатом, лежит изящный перстенёк с опаловым кабошоном. Тот самый, которым она неоднократно восхищалась на руке его матери. Перстень, который передаётся в их семье из поколения в поколение. Она прямо-таки расцветает, когда румянец трогает её щёки, а губы расплываются в радостной и недоверчивой улыбке. — Немного старого, немного нового, так? — смотрит она ему в глаза, и он тонет в травяной зелени, не в силах вымолвить ни слова. — Я согласна. Он никогда не верил, что безграничное счастье может сделать мир ярче. Большие глаза в обрамлении прямых ресниц резко набирают глубину цвета. Он надевает перстень на её тонкий безымянный палец, и опал искрится под солнцем радужными разводами. Воспоминания причиняют невообразимую боль. — Я пришёл к её родителям и попросил руки их дочери. Ничего более. Адриан разочарованно вздыхает. На какое-то мгновение он увидел в глазах отца мелькнувшее мечтательное выражение, так не вяжущееся с его обликом, и надеялся, что отец расскажет ему какую-нибудь чудесную, похожую на сказку историю. В его возрасте пора уже перестать верить в сказки. Мир гораздо более прозаичен, чем он думает. — Ладно, спасибо, — бормочет он себе под нос и уже разворачивается, чтобы уйти, но его настигает голос Габриэля. Мягкий голос Габриэля, и только тон заставляет юношу остановиться. — Подожди минуту. Адриан поворачивает голову, и его взору открывается, как отец потирает переносицу, словно избавляясь от каких-то навязчивых мыслей. Может, так оно и есть. Воспоминания делают его непозволительно уязвимым. Он не должен этого допускать. — Что? Мягкость из голоса исчезает так же внезапно, как и появилась. — Чтобы разговоров о женитьбе я от тебя в ближайшее время не слышал. — Почему? — вспыхивает Агрест-младший, сжимая руки в кулаки. — Потому что ещё рано, — отрезает дизайнер. — Можешь считать обо мне что угодно, но я всецело на твоей стороне. Тонкая пелена гнева заволакивает глаза. Адриан с трудом унимает дрожь в руках. Он не смеет ослушаться отца, но и слушаться его с этими безумными запретами и жутко ограниченными дозволениями ему надоело. — Если бы ты был на моей стороне, разговор прошёл бы иначе, — резко заявляет он и стремительно уходит (чуть ли не убегает) из кабинета, не преминув хлопнуть дверью на прощание. Габриэль досадливо морщится, оглядываясь на портрет жены. Он догадывался, что Адриан воспримет его решение в штыки, но не до такой же степени. Зачем, спрашивается, в нём годами воспитывали выдержку? В зелёных глазах на холсте видится упрёк. — Не смотри на меня так, — шепчет мужчина, обращаясь к портрету. — Я желаю ему только добра. Может, иногда он перебарщивает с этими пожеланиями, но это уже издержки производства. Он совершенно не представляет, как нужно вести себя с взрослым сыном, чтобы не перегибать планку. Мужчина отодвигает портрет и достаёт из сейфа изящный серебряный перстень, потемневший от времени. Опал радостно переливается на свету всеми цветами радуги. Когда-нибудь Маринетт будет носить семейную реликвию на своём пальце. Когда-нибудь. Но пока что рано. Необдуманные поступки могут погубить и репутацию, и грандиозные планы на будущее, и самоуважение Габриэля. И самого Адриана, пусть он и считает иначе. Габриэль с недовольным цоканьем возвращает перстень на место.

***

По воскресеньям Маринетт разрешает себе поспать днём. Может, сразу после сна она и чувствует себя разбитой, но зато во второй половине дня она полна сил и энергии. Короткий сон повышает работоспособность, а для неё это играет немаловажную роль. Тикки разделяет это её увлечение. В комнате, где жалюзи задёрнуты, а люк на крышу открыт, раздаётся тихое-тихое сопение девушки и вторящее ей ну совсем тонкое посапывание квами. Они уже привыкли к тому, что ничто и никто не смеет потревожить их покой. Адриан заходит в пекарню, но Сабин останавливает его на полпути. — Маринетт сейчас спит. Приди через пару часов. — Спит? — Она уже с месяц спит после обеда по воскресеньям. — А… а как голова? — В последнее время не жаловалась. В глазах Сабин он видит ту же самую тревогу, что точит его изнутри. До него вдруг доходит, что она — не всемогущая мама, которой выглядит, а такая же женщина, как и все остальные. Она тоже устаёт. Она тоже волнуется за Маринетт. Она тоже хочет, чтобы у её дочери всё наладилось. А Адриан видит в ней отражение собственной матери. Он, поблагодарив, уходит из пекарни, но вовсе не для того, чтобы направиться домой. Он обходит дом кругом, чтобы никто его ненароком не увидел. — Плагг, превращение! Кот с лёгкостью взбирается на крышу. Не для того он пришёл, чтобы оттягивать момент. Ему необходимо увидеть Маринетт и убедиться в том, что самообладание его не подведёт. Убедиться в том, что он действительно имеет на неё серьёзные виды. В том, что это не кратковременное помешательство. Он устал слушаться приказов отца, но сейчас ему необходимо проверить, что скажет его внутренний голос на несколько детское желание ослушаться. Нуар спускается в комнату и замирает прямо под люком. Он впервые в полной мере ощущает себя незваным гостем в этой комнатке, оформленной в розовых тонах. Настолько нелепо смотрится он в девичьей спальне, когда её хозяйка безмятежно спит, что совет Сабин уйти кажется очень и очень уместным. Какие бы отношения ни связывали его с Маринетт, он не имеет права находиться около неё, если она не бодрствует. Это кажется ему несколько странным: раньше он безо всякого стеснения охранял её сон, и почему это не устраивает его сегодня — решение этого вопроса выше его понимания. Нуар опускается на колено около кровати, вглядываясь в разглаженные крепким сном черты лица. Ни одной морщинки нет на лбу, ни одна напряжённая складка не залегает в уголках рта, ничто не напрягает скулы, резко выделяя их в контурах щёк. Отросшая чёлка смешно падает вниз, волосы (длиннее, чем несколько лет назад) отброшены за спину в двух косах. Ему нравится, что Маринетт решилась отращивать волосы. Она долго колебалась, когда принимала это решение. Как, спрашивается, этот беззаботный спящий ребёнок может выдерживать воистину адские нагрузки, связанные с работой дизайнера? Он задаётся вопросом: а сможет ли он влиять на неё, когда она станет Маринетт Агрест? Вопрос требует тщательного обдумывания. На Маринетт, на ту Маринетт, которая жива в его дымчатых воспоминаниях, он влиять может. Она невероятно податлива. Делов-то: пробудить прежнюю Маринетт в настоящей, и всё. Но ведь изменения, незаметно произошедшие в её душе, затронули и Ледибаг. Ею он уже не может крутить, как ему вздумается. Просто раньше он всерьёз об этом не задумывался. Ну и что он получит, если Ледибаг в ней перевесит? Своевольную очаровательную жену, крайне упрямую и целеустремлённую женщину, бесконечно ему дорогую, но разве он не хочет смотреть на неё как муж, сверху вниз и на равных, а не издалека и беспомощно? Глупо было бы тешить себя надеждой, что она изменится в браке, станет прислушиваться к его мнению. Замужество просто даст ей новый статус и возможность делить крышу над головой с ним, Адрианом и Котом. Это он осознаёт твёрдо. Но всё же он рассчитывает, что сумеет разгромить все барьеры, отгораживающие её от разумных советов. Сумеет оградить её от излишних нагрузок. Она такая хрупкая, и впрямь лилия — все эти нежные линии шеи, ресниц, бровей, губ… Она сломается под тяжёлым грузом, к которому так яростно стремится, обходя встающие перед ней препятствия. Около неё так же мирно спит Тикки, и на какое-то время взгляд и мысли Нуара задерживаются на ней. Почему она потакает Маринетт в этой бешеной скачке жизни? Почему не пытается её хоть как-то утихомирить, остепенить? Почему позволяет ей губить собственное здоровье? Впрочем, не всегда же квами видится ему такой бессердечной. В её голосе сквозило искреннее беспокойство, когда она рассказывала про головные боли своей хозяйки. Скорее всего, она просто не любит раскрываться перед чужим человеком, пусть даже этот чужой человек — хозяин Плагга. Не любит или не привыкла. Ему нравится Тикки, но она порой ведёт себя так странно, так занудно и до ужаса правильно, что Нуар вполне разделяет мнение Плагга о ней. Он зачастую рассуждает со своим квами о том, что Тикки стоит научиться относиться ко всему не с такой строгостью, развлекаться, отдыхать, в конце концов. Они с Маринетт составляют идеальную пару трудоголиков, неотличимых друг от друга — разве что Маринетт иногда склонна к истерикам и подобиям нервных срывов. А сейчас, когда Тикки погружена в сон, по её миролюбивой мордашке и не скажешь, что она способна душу вытрясти, стоит ей заметить что-то неподобающее в поступках или мыслях. Маринетт с тихим мычанием поворачивается на спину, и Кот поспешно отходит, опасаясь случайно её разбудить. Он представляет, как она будет сердиться, если он прервёт дневной сон — единственное средство, чтобы набраться сил — и будет права. Если уж на то пошло, его здесь не должно быть. О чём он вообще думает? Он не сможет сделать ей предложение в ближайшее время. Он ещё не готов. Эта мысль, как ни странно, приносит облегчение. Ему страшно, ему очень страшно. Страшно делать предложение. Страшно услышать отказ. Страшно принять согласие. Страшно потерять какую-никакую свободу и окольцевать себя в двадцать с небольшим лет, но, с другой стороны, когда ещё, если не теперь? Он неоднократно видел в глазах Маринетт какую-то невысказанную тоску, и она неподъёмным грузом ложилась на его сердце. Плагг и Тикки уже намекали ему на то, что в глубине души девушка хочет выйти за него замуж. Тикки провела с ним однажды воспитательную беседу, в ходе которой сообщила, что нет ничего ужаснее, чем готовность к замужеству с женской стороны и оттягивание времени — с мужской. Он искренне не понимает, почему для слабой половины человечества крохотные детали имеют такое огромное значение. Он сделает ей предложение. Но вряд ли он ослушается отца. В открытом люке мелькает только чёрный хвост. Тикки невесомо вздыхает во сне.