Лилии не прядут

Маринетт с замиранием сердца ожидает результатов за дверью кабинета. Она слышит непрерывный гул, стоящий в коридоре, но не вслушивается в него. Взгляд — пустой, растерянный — мечется по толпе одногруппников, занятых тем же самым, что и она. Это последний зачёт в семестре. Ещё немного — и они узнают, кто будет вынужден уйти. Для Маринетт эти отчисления после каждого семестра подобны играм на выживание. Она не позволяет себе расслабиться, упорно занимаясь учёбой. Это мешает ей общаться с людьми и заводить приятелей, но так даже лучше. Ей ни к чему связи с людьми в той стране, к которой у неё сложилось двойственное отношение. С одной стороны, Англия привлекает её своей холодной чопорностью, прямой связью с прошлым, климатом, в конце концов. С другой — это страна, заманившая её яркими сетями Колледжа искусств и дизайна, а взамен подарившая всё возрастающее чувство тоски и ностальгии. А ещё это родина Бенджамина Хоггарта, и одна мысль об этом заставляет девушку скорчить недовольную гримасу. Она прячется от душевных терзаний в учёбе, и это укрытие, несомненно, как никакое другое ей подходит. Постоянная занятость и плотный распорядок дня становятся для неё необходимостью. Стоит расслабиться — и перед глазами появится коленопреклонённый Кот Нуар. Поначалу она страдала от недостатка сна: ложилась в кровать, прекращала следить за потоком мыслей, и образ Нуара неизменно появлялся перед глазами, изводил её час за часом, бередил ещё свежие раны. Иногда она плакала. Ныряла под одеяло с головой и обливалась слезами в удушающей темноте. Нежелание видеть косые взгляды и слышать неприятные вопросы научило её превращать лицо в маску без эмоций. Точь-в-точь такую же, какую здесь носят практически все в каких-нибудь серьёзных ситуациях. Точь-в-точь такую же, какую она неоднократно видела на Габриэле. И постепенно она стала прирастать к лицу. Маринетт даже не пытается это изменить. Ей уже просто всё равно. Гул смолкает моментально, стоит двери приотвориться. Повсюду — встревоженные, напряжённые взгляды, сжатые в тонкие полоски губы, подрагивающие жилки на шеях. В Маринетт — сковывающий страх и полная неразбериха в мыслях. — Зачёт по истории костюма сдали… Равнодушный, едва ли не механический голос перечисляет фамилии студентов, успешно закрывших предмет. Обстановка понемногу разряжается, владельцы названных фамилий позволяют себе расслабиться. Только вот их напряжение переходит к оставшимся. — …Дюпен-Чен… Негнущиеся до этого момента ноги едва не подкашиваются. Маринетт выбирается из толпы и присаживается на небольшую скамеечку у противоположной стены. Ей вдруг становится невыносимо душно, и она обмахивает себя тетрадкой. Она закрыла сессию. Она это сделала. Теперь ещё некоторое время всё будет хорошо. Она почти не осознаёт, что происходит вокруг неё. Дверь закрывается, гул возобновляется. Кто-то уже уходит прочь. Кто-то улыбается ей, пытаясь ободрить и её, и себя. — Справились, — произносят чьи-то бледные губы. Девушка сначала долго соображает, что означает это слово, потом — кто это сказал. И почему только она так нервничает? Уж у неё-то очень мало шансов вылететь отсюда в первые полтора года. — Жалко этих. — Да уж. Эти холодные голоса приводят её в ужас. Как можно не испытывать ни капельки чего-нибудь более-менее человечного к тем, кому повезло меньше? Что-то, похожее на эйфорию, отходит в сторону, позволяя ей рассмотреть картину в целом. Она закрылась, как и большинство окружающих её людей. Четверо уйдут. Испытывая к ним сочувствие, она выходит из колледжа вместе со всеми и сворачивает в сторону общежития. Сырой влажный ветер остужает разгорячённый лоб. Маринетт невольно вспоминает дождливый вечер после занятия у репетитора, едва не закончившийся трагически, и прибавляет шаг. Неприятные воспоминания, просыпающиеся из-за дождей — ещё один аргумент против Лондона. Общежитие манит к себе тёмной входной дверью, приветливо мигающим над ней фонарём и разноцветными шторами, мелькающими в окнах. Девушка не может воспринимать его как дом, но лучше это, чем ничего. Она вихрем взлетает по лестнице, и её руки дрожат — от холода ли, от пережитого волнения — попробуй пойми. Ключей от комнаты, в которой живёт Маринетт, нет на стойке, и она припоминает, что Линда, с которой она эту комнату делит, ушла сразу же после объявления результатов. Приложив ещё немного усилий, чтобы продраться сквозь туман, которым подёрнуто оглашение счастливчиков, она холодеет. Линду не объявили. Вместе с историей костюма она не закрыла половину предметов. Маска трещит по швам. Мышцы лица протестующе ноют, отвыкнув от эмоций. Ей так жалко свою соседку по комнате. Линда сидит на кровати, и от дверей Маринетт видно только её подрагивающую спину. Она садится на свою кровать, не зная, как прервать молчание, утешить кандидатку на вылет. Линда поворачивается, успокоившись, и Маринетт видит её покрасневшие маленькие глаза, безмолвно бросающие ей вызов, словно говорящие — вот она я, давай, брось в меня камень. На лбу Маринетт залегает маленькая морщинка. — Линда, мне так жа… Она хотела сказать «жаль», но робко замолчала, увидев, какой дикой злобой сверкнули её глаза. — Тебе легко говорить, у тебя-то всё на «отлично» сдано, — язвительно замечает Линда. — Ты знаешь, что тебе уже ничего не грозит, вот и снисходишь до тех, кому не повезло. — Вовсе нет, мне правда… — Думаешь, я не вижу? Да ведь все такие, и ты тоже. Сначала устраиваются получше, а потом «ой, какие все остальные несчастные, дай-ка пожалею». — Линда, — тихо взывает к ней Маринетт, — ты ошибаешься. Мне и в самом деле очень жаль, что ты не смогла закрыться. Она ожидает, что её соседка по комнате выплюнет длинную тираду — лицо напрямую говорит о таком намерении — но Линда отвечает одним-единственным словом. — Лицемерка. Маринетт поражённо вздыхает, покачнувшись, как от пощёчины. Никто и никогда не называл её лицемеркой. В ней просыпается жгучая обида — как от оскорбления, так и от мысли о том, что утешить она пыталась вполне искренне. Весь вид Линды выражает злорадство, и Маринетт, взяв себя в руки, снова надевает маску безразличия, сковывая обуревающие её чувства. Нет, вовсе не глупыми были люди, что первые научились так делать и передали знание потомкам, сделав его частью народного менталитета. Слова Линды глубоко врезаются в память и душу и преследуют по ночам, дополняя серию кошмаров. Они исподволь заставляют девушку думать о сочувствии и о том, кто и в каких ситуациях готов его принять. В конце концов она решает, что сочувствие к носителям масок просто-напросто бессмысленно и даже опасно. Что-то важное умирает в её душе, когда она отрекается от выражения жалости к людям. Когда заканчивается следующая сессия, Маринетт уже гораздо лучше владеет собой. — Не повезло, — равнодушно говорит кто-то из одногруппников, показывая ей пальцем на список отчисленных. — Что поделать, — пожимает она плечами, и не пытаясь вникнуть, кому там опять не повезло. — Зато мы ещё здесь.

***

— Ты её упустил? — разочарованно восклицает Ледибаг, физически ощущая, как в ней растёт желание открутить напарнику голову. — Да мы в ближайшее время точно о ней услышим, — сконфузившись, мнётся тот под убийственным взглядом из-под пятнистой маски. Она только покачивает головой. Услышать-то услышат, да вот только… — А без лишних жертв нельзя было обойтись? Кот молчит. Ладно, хорошо уже и то, что он признаёт свою вину. Но это не значит, что она на него не зла. — Мы с тобой должны защищать людей, а не подставлять их под удар, используя как приманку! — Слушай, успокойся! Может, никто ещё и не попадёт под раздачу, а мы узнаем, где находится Банши, и всё снова будет отлично. Есть в его словах доля правды, есть, и Ледибаг, стиснув зубы, удерживается от резкого ответа. Сейчас не время спорить. Они — команда. Поругаться успеют и потом. Первейшая задача — обезвредить Банши. Она срывается с места, интуитивно догадываясь, что драма будет разворачиваться в центре города. Где же ещё можно найти так много горожан посреди дня? Нуар бежит рядом, служа ей моральной поддержкой — не физической, в эту минуту такая ей не нужна — и она безмолвно просит его молчать и не оправдываться в своём промахе. Если она услышит ещё хоть слово про то, что он виноват, она завизжит от собственного бессилия и злости. А обиднее всего то, что Банши оказалась достаточно серьёзным противником. Ледибаг не помнит, из какой мифологии пришло это чудовище, но она своими ушами слышала где-то вдалеке злобный и отчаянный крик, а на месте, откуда он доносился — парализованных страхом людей, людей, застывших на одном месте и не способных уйти от настигших их кошмаров. Людей с чёрными от расширившихся зрачков глазами, с мурашками на коже, со стоящими дыбом волосами (оказалось, это всё-таки не образное выражение). Людей, которые видят что-то, недоступное её взору, и испытывают от этих видений самый настоящий ужас. Но если они боятся чего-то определённого и невидимого, то она боится увидеть среди жертв кого-нибудь из друзей или родственников. Ей кажется, что она не выдержит, если увидит знакомые лица среди этих живых статуй. Она понимает, что им с Котом необходимо обеспечить безопасность своим собственным ушам, чтобы не выйти из строя, но они должны общаться между собой, и это противоречие оттягивает решающий момент. Выйти к Банши с открытыми ушами — опасно. Выйти к Банши, лишившись слуха — опасно вдвойне. Почему, почему, почему Хищная Моль не может оставить их в покое? Она делает глубокий вдох, собираясь с мыслями. Защитить собственный слух гораздо важнее, чем слышать друг друга. Они настолько сработались за долгие годы, что вполне могут понимать друг друга и без слов. Ледибаг уверенно сворачивает в аптеку за берушами. Её немного смущает то, что у Нуара есть ещё и кошачьи уши, и она не уверена в том, слышит ли он ими. Остаётся только надеяться, что беруши из них не вывалятся и закроют достаточно плотно. Тишина плотно обхватывает её со всех сторон, неумолимо сдавливая, оставляя её наедине с собственными мыслями. Мыслями, от которых она хочет убежать. Она и бежит. Только не от мыслей, а навстречу Банши. Опасности, от которой она обязана избавиться. Через несколько кварталов от неё в воздух взмывает стая голубей и торопливо — может, даже слишком — улетает в ту сторону, откуда пришли супергерои. Ледибаг переглядывается с Котом, тот пожимает плечами, и они направляются к покинутому птицами месту. Банши стоит там, прямо посреди дороги, и её окружают точно такие же человеческие статуи, как те, которых напарники уже видели. Акуманизированная злодейка (а у Банши, кстати, вообще есть пол?), запрокинув голову и разведя руки в стороны, наверняка издаёт горестный плач, отзвуки которого проникают даже сквозь беруши. У Ледибаг мороз проходит по коже от этих приглушённых звуков, а вторая волна находит, когда она видит, что чёрные уши Кота нервно подрагивают. Господи, только не сейчас! Они не должны выйти из строя. Кто тогда поможет Парижу? Банши опускает голову и смотрит прямо на них. Сухой некрасивый рот, очень напоминающий яму в земле, вновь открывается. Отзвуки плача. Никакого эффекта. Ярость в глазах противника. Плач. Ярость. Где-то это уже было, но она не помнит, где. Зато вспоминается, что банши пришли из ирландской мифологии. Супергероиня призывает талисман удачи. На руки ей падает фотография какого-то пожилого мужчины с воистину офицерской выправкой и горбатым носом. Она с недоумением смотрит то на фотографию, то на Банши, а краем глаза замечает, что Кот Нуар понимает ничуть не больше, чем она. Взгляд Ледибаг пробегается по полным ужаса глазам жертв, и что-то щёлкает в голове. По принципу мозаики детали складываются воедино. Банши были предвестницами смерти. Чтобы акума смогла завладеть человеком, необходимо испытать негативные эмоции. Может, у злодея просто кто-то умер? Мужчина на фотографии смотрит на неё так, словно знает, о чём она думает, и это придаёт ей сил.

***

Кот Нуар не знает, что происходит в голове у его напарницы, пока она разглядывает подаренную ей йо-йо фотографию, но он видит её лицо, когда оно поднимается от снимка к Банши. Сколько раз он видел её лицо в моменты приливов нежности? Сколько раз он видел её лицо за непроницаемой маской? Ничто из этого не идёт ни в какое сравнение с тем, что он видит сейчас. Напряжение всё ещё держится, но что-то словно ломает его изнутри. Он смотрит на внутреннюю борьбу и может поклясться, что это причиняет ей невообразимые страдания, о природе которых он, к сожалению, и не догадывается. Он не может ей ничем помочь, только смотрит. На его глазах лёд трескается, невысказанная горечь плескается в пронзительной голубизне, уголки губ опускаются, а рука… рука вытаскивает берушу из правого уха. Он не верит увиденному. Она совсем спятила? Её губы шевелятся, Банши не делает попыток возобновить плач, и он освобождает кошачьи уши от беруш. — …ты же не на пустом месте стала именно банши, — доносится до него тихий, прочувствованный голос. — У тебя кто-то умер? Банши тоскливо скулит, прислушиваясь к словам супергероини. — Скажи мне, — подходит Ледибаг ближе к ней, — ты знаешь его? Она протягивает фотографию. Лицо Банши, с трудом видимое под чёрным капюшоном, искажается, и она издаёт громкий вопль. Нуар понимает, что они не успевают заткнуть уши, но это оказывается лишним. Этот стон не несёт в себе желание причинить другим вред. Она скорбит. — Значит, знаешь, — продолжает тем временем игру девушка. — Послушай, я понимаю, что тебе очень горько, но это не повод сеять хаос направо и налево. Страдают невинные люди. Давай ты успокоишься, и мы с тобой поговорим? Банши, кажется, прислушивается к этим речам. Кот Нуар смотрит на Ледибаг и видит в ней олицетворение сострадания. Ладонь Банши разжимается, из кулака вылетает и падает вниз какая-то плотная бумажка, и девушка машет Нуару рукой — мол, быстрее. Чёрные пальцы злодейки касаются фотографии, полученной от талисмана удачи, а Кот подхватывает выпавший фиолетовый квадрат. Это тоже фотография. И изображён на ней тот же самый человек. Ледибаг осторожно отходит назад, оставив Банши скорбеть в одиночку, забирает у Кота фотографию и разрывает её напополам. Акума вылетает на волю. — Я исцеляю тебя от зла! Механические движения, механические фразы. Нуару они немного режут слух. — Чудесное исцеление Ледибаг! А это — больше всего. Банши оборачивается усталого вида женщиной в возрасте, и Ледибаг торопливо подходит к ней, гладит по плечу, пристально вглядывается в неё, желая убедиться, что она может поддержать разговор. — Кто это? — Ледибаг указывает на фотографию, и женщина судорожно сглатывает. — Мой отец. — Он… — Да, — кивает та, инстинктивно ощущая доверие к собеседнице. — Сегодня утром. — Мне очень жаль, — шепчет супергероиня и неосознанно хватается за руку Кота, словно он может спасти её от соприкосновения с суровой правдой жизни. Женщина благодарно кивает ей, и Ледибаг, видимо, решает, что на этом их роль заканчивается. Она тянет Нуара за собой в безлюдный переулок, внимательно оглядывая оправившихся пешеходов, которые ещё так недавно стояли, застыв в самых разных позах. — Почему ты решила с ней поговорить? — спрашивает он, легонько пожимая её ладонь. — Мне так её жалко, — бормочет она в ответ. — Как думаешь, Хищная Моль стал нападать реже потому, что он выискивает настоящие душевные потрясения, а не детские капризы? Эта дельная мысль заставляет Кота замолчать, чтобы обдумать её со всех сторон. А ведь она права, причины превращения гораздо серьёзнее, чем в самом начале их пути. Интересно, что сподвигло его к этому? И до чего могут дойти жертвы его акум при такой тенденции?.. От размышлений его отвлекает вспышка, озарившая его с ног до головы, и её наморщенная мордашка. — Слишком ярко, что ли? Превращение настигает её в тот самый миг, когда она собирается ответить на вопрос, а потом она уже в облике Маринетт тяжело вздыхает и отрицательно качает головой. Тикки заботливо убирает прядку с её лица и невесомо гладит лоб. — Голова, — произносят одновременно Адриан и Тикки. Маринетт вымученно улыбается, показывая, что ничего страшного нет. Он не успевает ещё никак отреагировать, а она быстрым шагом направляется в сторону дома, пока ещё может это делать. Он заботливо поглаживает её ладонь, Тикки и Плагг старательно обдувают её с обеих сторон, а Маринетт чувствует себя так, словно в новый приступ вылился весь гнев Хищной Моли, поверженного в очередной раз. И усугубляет положение трещина на маске, выпустившая способность сострадать наружу.