Лилии не прядут

Когда Маринетт просит его о помощи, он соглашается сразу же, не тратя драгоценное время на раздумывания. Вот и сегодня, когда она вдруг написала ему, что он ей срочно необходим, он только проверил, когда заканчивается тренировка, и твёрдо пообещал быть на месте вовремя. Адриан не задумывается о том, так ли необходима его помощь. Если Маринетт обращается к нему, то так надо. Он безоговорочно ей доверяет. Но ему любопытно, зачем он потребовался на этот раз. Он привык к тому, что она может позвать его по любой, самой непредсказуемой причине — начиная от приступа скуки и заканчивая грандиозными планами, выполнить в одиночку которые она явно не в состоянии. Правда, обычно она объясняет, что ей от него надо. Неизвестность притягивает. Он неоднократно уходил из института без всяких зазрений совести, лишь бы не изводиться ожиданием. Адриану так странно думать, что Маринетт уже закончила обучение, а он — ещё нет. Благо, этому ощущению не жить долго: это последний год. Последний и самый сложный. И что он делает? Правильно, совершенно не задумывается об образовании. Да про что вообще идёт речь, если даже Плагг советовал ему расставить приоритеты и уделить больше внимания темам лекций? Это Плагг-то, которому слово «усидчивость» и близко не знакомо? К счастью, ещё один учебный год остался позади, а до следующего полно времени, чтобы взяться за ум. Каждый раз, когда мысли об этом всплывают в сознании, Адриан обещает себе быть предельно сосредоточенным в последнем году. А сейчас… а сейчас он может позволить себе повитать в облаках во время тренировки, ничего страшного от этого не произойдёт.

***

Адриан здоровается с Томасом, осторожно идущим к прилавку с противнем, полным свежих булочек из слоёного теста, и тот кивает ему в ответ, не отводя взгляда от пола под ногами, чтобы ненароком не споткнуться. Из сумки на плече доносится тихий стук — видимо, Плаггу не нравится запах — и молодой человек поспешно поднимается по лестнице, заглушая этот звук. — Ты с ума сошёл? — шипит он, расстегнув молнию, когда лестничный пролёт оказывается за спиной. — Сам такой, — немедленно отзывается квами. — Тебя могли услышать! — Ага, а тебя прогнать взашей. Плагг явно не в духе, и это озадачивает Адриана. — Да что с тобой такое? — Мне… тревожно. Было только что, — мнётся тот. — Сейчас уже нормально. Как бы то ни было, причины произошедшего они не знают, никаких догадок ни у кого из них нет, и Плагг летит в комнату первым. Маринетт сидит за столом, выкраивая что-то непонятное из плотной ткани грязно-серого цвета. Наверняка она знает, как это называется, но Адриану что-то интересоваться не хочется. — Привет, — окликает он её. — Зачем звала? Она оставляет выкройки в покое и подходит к нему с довольной улыбкой и лихорадочным блеском в глазах, знакомым ему до такой степени, что лучше бы его и не было. — Соскучилась. Нельзя? — Врёшь, — с улыбкой треплет он ей волосы. — Вижу ведь. Что шьёшь? — Жилетку. Взглядом он поощряет её к пространному ответу. — Я сейчас работаю на Одеон. Для новой постановки нужны костюмы, я ухватилась за эту возможность. Вот чего-чего, а этого Адриан ну совсем не ожидал. Он и не догадывался, что на театры могут работать посторонние люди. Да ещё и на какие театры — сам Одеон! Маринетт есть, чем гордиться. — А я тебе зачем? Искорки в глазах. Как же давно их не было. У него сводит горло. — А ты сегодня будешь моим манекеном и моделью. — Ты издеваешься? Она смеётся и возвращается к столу, возобновляя прерванную работу. За её спиной Адриан корчит недовольную гримасу. Будто ему мало работы на отца, так ещё и она будет дёргать его по этому же поводу! Но не каждая девушка может похвастаться тем, что её парень служит для неё моделью. Парень. Его так раздражает это слово, что он сам этому поражается. Нуар может быть для Ледибаг кем угодно, только не парнем. Это слишком пошло и обыденно. Но если ей так хочется, он даже изобразит радость, примеряя новые костюмы. — Что хоть ставят-то? — «Отелло» Шекспира. Он знаком с этой пьесой — спасибо Натали! — но она явно не относится к числу его любимых произведений английского драматурга. Он слишком часто ассоциирует себя с Отелло в его безудержной ревности. Он не понимает, как можно своими руками убить любимую жену. Жену. А ведь и Маринетт может в будущем стать его женой — если он окончательно не струсит, конечно. И если отец разрешит. Почему, вот почему он не может преодолеть все те барьеры, что заставляют его беспрекословно следовать глупым приказам отца? Что за игру тот вообще ведёт — Лондон, откладывание свадьбы… Что-то тут нечисто. Мысли о свадьбе выуживают из памяти другие — о схожести Маринетт с лилиями. Что ж, если он хочет ограничивать её в работе, начинать надо прямо сейчас.

***

Она не божья коровка. Она пчёлка. Маленькая трудолюбивая пчела, которая когда-нибудь замучает его примерками до смерти, если её не остановить. Он здесь никак не меньше двух-трёх часов, а она по-прежнему работает с азартом. Жаль, у него так не получается. — Маринетт, — с наигранной жалостью взывает он, — пожалуйста, остановись. Хватит на сегодня. Ему видно, как она застывает над швейной машинкой, а затем её плечи безвольно опускаются. — Хорошо, — вздыхает девушка. — Но только сегодня. Я хочу закончить это как можно быстрее. Неужели? Он не ослышался? Она умеет сдаваться. Только вот Адриан уже не знает, радоваться этому или нет. Маринетт прокладывает последний шов. Лампа на столе гаснет. Что-то вроде благодарности и восторга горит в его груди, когда он наблюдает, как девушка поднимается на ноги. Эти чувства настолько сильны, что он не может выразить их словами. Он привлекает Маринетт к себе и нежно накрывает её губы своими, обнимая её, такую маленькую, защищая от целого мира. Опаляет дыханием кожу, касается уголков губ, делится с ней единственным, что у него сейчас есть — безграничной радостью. Чувствует, как её руки оплетают шею. В какой-то момент он ощущает солёный привкус на губах и удивлённо отстраняется. Маринетт стоит перед ним, доверчиво прижимаясь всем телом, а на щеках блестят дорожки, по которым то и дело пробегают слёзы. — Ну чего ты? — спрашивает он вдруг севшим голосом, вытирая слезинки большим пальцем. — Спасибо, — раздаётся шёпот в ответ. Она утыкается лицом в его рубашку, с готовностью впитывающую в себя оставшуюся влагу. Адриан поглаживает её по спине, столь ошарашенный реакцией, что у него просто ненадолго отключается возможность связно мыслить. Внезапно всё вокруг резко белеет на какое-то мгновение, а вместе со зрением приходит сильная головная боль, не идущая ни в какое сравнение с теми, что он когда-либо испытывал. Если бы его попросили описать ощущения, он бы сказал, что голову словно обхватывает тяжёлый сжимающийся обруч, а затылок дробится на части массивным молотом. Он тихо стонет и обхватывает голову руками. Маринетт встревоженно смотрит на него снизу вверх. — Что случилось? — Голова болит. Она моментально становится серьёзной и торопливо спускается вниз. Адриан ложится на её кровать, активно потирая пальцами виски — авось поможет. Голова наливается свинцовой тяжестью, и он боится, что лёг зря — не сможет подняться. Пульсация усиливается от каждого, как ему кажется, звука, и шаги поднимающейся Маринетт только продлевают его мучения. — Держи. Выпей, — приказывает она с такой сталью в голосе, что он не смеет начать с ней спорить. Она протягивает ему маленькую жёлтую таблетку и стакан воды, и Адриан, поморщившись, покорно глотает плоский кружок, не надеясь, однако, что это ему поможет. Чересчур уж несопоставимы размеры таблетки и наковальни, в которую превратилась его черепная коробка. Девушка пристально вглядывается в его лицо. Минута бежит за минутой, но ничего не меняется. Тревога в её глазах становится ещё больше. — Тикки? — говорит она в сторону, и это слово взрывается с невыносимым грохотом. — Плагг? Тикки! Вздох, гораздо громче, чем ему положено быть, давит на лоб. Как будто осознав это, Маринетт касается лба прохладными пальцами. — Лучше стало? — Нет. Три звука, а усилий столько, как если бы ему нужно было удержать небо над собственной головой. — Я позвоню Натали, попрошу её тебя забрать. Лежи. Люк за ней закрывается с таким звуком, словно он по меньшей мере окованная железом огромная дверь.

***

В нём прямо-таки кипит нетерпение. Он готов услышать о положительных результатах. Плевать, что предыдущие попытки оказались провальными — он попробует десять раз, сто, тысячу, но добьётся своего. Он потирает ладони. — Нурру! — Да, хозяин, — понуро отвечает квами. Кто только придумал их такими уродливыми? А этот ещё и неразговорчивый. Не страшно, уж нужные-то слова он из него выбьет. А там пускай молчит, если ему так хочется. Ему самому так даже лучше. — Ты чувствуешь его? Ты его нашёл? Нурру виновато втягивает голову в плечи и отлетает чуть подальше. Будь он проклят, этот вечно словно ожидающий страшной кары сиреневый головастик! — Я… я нащупал его квами, хозяин. Я обошёл его поле и постарался добраться до супергероя. — И? — холодно осведомляется он, уже предполагая ответ. — И я не могу прощупать Кота Нуара. Ярость обволакивает его целиком, от головного мозга до кончиков пальцев на ногах. Опять. Опять провал. Этот чёртов квами должен выложиться по полной! Он наверняка ленится, преследуя свои интересы. — Ты не стараешься! — Я стараюсь, — поднимает Нурру испуганный взгляд. — Простите меня. — Простить?! — чуть ли не кричит он. — Ты больше месяца пытаешься настроиться на Ледибаг и узнать, кто она такая! У тебя это не получалось, я велел переключиться на Кота Нуара, и что ты мне говоришь? Я не могу прощупать, простите меня? — Но я устаю, хозяин. Боюсь даже, что не очень аккуратно обошёл квами Кота. Нурру подлетает к нему справа, и он раздражённо взмахивает рукой, словно отгоняя от себя назойливых мух. Тыльная сторона ладони касается тельца квами, сиреневое пятно отлетает в сторону. Он раздражённо хрустит пальцами. Время. Слишком много времени он теряет, пытаясь раскрыть тайну масок. Может, благоразумнее было бы оставить тщетные попытки? Но нет, он помнит, как узнал, что Нурру может настраиваться на других квами и узнавать, когда они находятся в своём обычном облике, а когда — соединяются с владельцами камней чудес. Вот тогда-то и возникла эта безумная идея: попытаться настроиться на супергероев и выяснить, кто они такие. Нурру тогда робко возразил, что другие квами могут почувствовать «прощупывание». Но и этот аргумент был разбит в пух и прах. Если Нурру будет обходить самих квами, «экранировать» себя, ничего не случится. Там останется только найти людей. Он помнит, в каком ужасе был квами-мотылёк от его плана. Как не хотел в этом участвовать, умолял одуматься. Но ему хотелось проверить свою теорию, а со временем предположение переросло в стойкую уверенность, что они всё делают правильно, нужно только приложить больше стараний. А этот олух говорит ему, что он не может! Он аккуратно застёгивает на галстуке брошь. Раз не получается окольными путями, стоит вернуться к проторенной тропе. Однажды он заметил интересную закономерность: сила созданного им злодея тем больше, чем сильнее было потрясение. Это открытие так заворожило его, что он стал отзываться только на серьёзные проблемы. — Нурру, превращение! Он — Хищная Моль, и жаль, что только благодаря презираемому им маленькому существу. Он ненавидит быть обязанным кому бы то ни было. Моль закрывает глаза, мысленно окутывая весь город коконом, проверяя, кто в недавнем времени испытал негативные эмоции и по какой причине. Париж разочаровывает его отсутствием достойных причин для поручения миссии акуме. В этом нет ничего страшного, говорит он себе. Судьба вознаграждает терпеливых. А ещё тех, кто локтями пробивает себе дорогу к назначенной цели. Нет сейчас — будут потом. Ему не к спеху. А сейчас он заставит Нурру работать, да не так, как раньше. Лучше, гораздо лучше. Квами сделает то, что от него требуется. У него хорошее предчувствие: скоро все его труды окупятся.

***

Плаггу очень, очень не нравится то, что Адриан валяется в кровати в полуобморочном состоянии с раскалывающейся черепушкой. Невнятное чувство тревоги не покидало его с самого прихода в дом Маринетт, и вот чем оно обернулось. Но он же не мог предвидеть, что всё так сложится. Значит, тревога возникла по другому поводу. Только вот какому? Думай, Плагг, думай. Тикки мечется прямо перед ним туда-сюда, и это мешает сосредоточиться. — Замри, — бросает он ей и получает свирепый взгляд. — Я волнуюсь, если ты не в курсе. — Я тоже, но я же не дёргаюсь как ошалелый. Тикки молчит. Признаёт свою неправоту. Или просто-напросто не желает начинать ссору, что более вероятно. Плагг разочарованно вздыхает. Она когда-нибудь вообще признавалась перед ним в том, что ошиблась? За последние пару тысячелетий — нет. — Ты не думаешь! — возмущённо сверкает она глазами. — Думаю я, думаю. Думает. Почему ему было тревожно? Нет, Тикки ему и впрямь мешает. Чёрный кот закрывает глаза, чтобы восстановить ход событий. Он сидел в сумке Адриана и старательно закапывал футболку под спортивные штаны. Всё-таки не задохнуться после тренировки хозяина он мечтал всю долгую жизнь. Звякнул колокольчик над дверью, и тогда он подумал, что ему не нравится этот звук. А вот что было потом? Потом и возникло зудящее чувство тревоги, но почему? Не от колокольчика же. Думай, Плагг. Было что-то ещё. Колокольчик. Как устроен колокольчик? Язычок задевает стенку. Задевает. Конечно, задевает! Плагг открывает глаза. Тикки наконец-то прекращает сумасшедший полёт. — Ну? — нетерпеливо спрашивает она. — Квами. Как же ему нравится читать по её глазам, что она ничегошеньки не понимает! — Объясни толком! — Я чувствовал мотылька. Даже у квами может, как это говорят люди, отпасть челюсть. Он ехидно хихикает, наблюдая, как его красноголовая напарница пытается взять себя в руки. — Как думаешь, может, он пытался нам что-нибудь сообщить? — Почему тогда у Адриана потом так сильно разболелась голова? Между прочим, у Маринетт, если верить их описаниям, были такие же приступы! — Почему? — шёпотом повторяет Тикки и смотрит куда-то вдаль, обдумывая то, что открыто только ей. — Я не знаю. Разве он может причинить вред людям? По комнате разносится шелестящий вздох Плагга. Он так и не научил её видеть в окружающих не только хорошие стороны. Вся эта история с неудачно попавшим не в те руки квами начинает ему надоедать. Это не их дело, а Хранителя. Самого же кота интересует только Адриан и его здоровье. Если бы кто-нибудь попробовал назвать Плагга заботливым, он бы изо всех сил от этого отпирался. Но сам-то он знает, что чувство ответственности и даже какой-то любви, что ли, обостряется у него именно тогда, когда Нуарам необходима помощь. Адриану она нужна.