Лилии не прядут

Маринетт быстрым шагом идёт по широкому коридору — скорее, ещё скорее! Сердце колотится где-то в горле, ноги так и норовят перейти на бег, но она не позволяет этому случиться. Ей надо быть собранной. Не может быть, что во всём колледже нет ни одного человека, способного помочь беззащитной Эстер! Она найдёт хоть кого-нибудь, даже если ей для этого придётся обойти всё здание и заглянуть за каждую закрытую дверь. Скорее, скорее! Только вот куда — скорее? Должна быть цель, иначе она просто даром потратит драгоценное время. Кто может ей помочь? Кто из преподавателей стремится к справедливости — ну, хоть как-то? Преподавательница цветоведения. Добродушная беременная женщина обязательно ей поможет. Осталось только её найти. Маринетт сворачивает за угол, не снижая скорости, и вдруг её ловят чьи-то большие ладони. Большие и тёплые ладони, которые обхватывают её за плечи, останавливают, немного трясут… На какое-то мгновение она верит, что это Адриан, и с радостной улыбкой вскидывает лицо. Улыбка меркнет, как только она понимает, кто перед ней стоит. Бен Хоггарт холодно ухмыляется, глядя на неё сверху вниз. Только она могла наткнуться именно на него из всех студентов! Она чуть не плачет от отчаяния и разочарования, но вовремя берёт себя в руки. Не этому она здесь училась, в конце концов. Нацепить на себя маску в срочном порядке оказывается сложнее, чем она рассчитывала, но злобный оттенок ухмылки говорит ей о том, что усилия себя оправдали. Руки англичанина оставляют её плечи в покое. — Мисс Дюпен-Чен, — ядовито вытягивает он гласные, — и куда же это вы так торопитесь? — Не ваше дело. Её страшно раздражает это «мисс», с которым к ней тут обращаются все преподаватели и некоторые студенты. Когда Хоггарт был в Париже, его называли «мистером», а не «мсье», так неужели сложно называть её привычным «мадемуазель» хотя бы из уважения? Ладно преподаватели, но Бен… Ой, да чего от него можно было ещё ждать? Спасибо и на том, что фамилию запомнил. — Как это не моё? — он кажется удивлённым. — Едва не сбили вы меня. Мне кажется, я имею право знать, по какой причине такое получилось. — Нет, — упрямо вздёргивает девушка подбородок, но тревога за Эстер заставляет её задуматься. А если Бен сможет помочь? Не может же быть, что он весь насквозь испорченный. Хоть что-то человеческое в нём должно остаться. Она обречённо вздыхает и на секунду закрывает глаза. — Может, вы и правы. Мистер Хоггарт, Винсент крадёт идею у Эстер, а она сама ничего не отстоит. Он её победит её же собственным проектом! — Винсент… Вы знаете фамилию? — Пикок. — Знаю такого, — кивает он. — И что? От возмущения она чуть не захлёбывается воздухом. Воздухом, мать его! — Но мы должны остановить его! Победа должна быть честной! — Вы же имеете в виду победу во внеучебном конкурсе, правильно? — Ну… да, — растерянно моргает Маринетт. — А какое это имеет дело? — А вот какое, — приглаживает он волосы. — Вы участвуете в этом конкурсе? — Да. — И вы только что сказали, что работа этой Эстер заслуживает победы. Оно вам надо? Судьи устранят обе работы — что Эстер, что Винсента — и это приблизит к триумфу вас. Господи, какая мерзость! Интересно, он всегда ищет во всём наибольшую выгоду? Судя по тому, что она о нём знает — да. — Пожалуйста, — умоляюще смотрит она на него, — мы должны ей помочь! — Зачем? — Что значит «зачем»? Это будет честно. Хоггарт тяжело вздыхает и принимает вид взрослого человека, которому приходится в сотый раз объяснять ребёнку нечто очевидное. — Мисс Дюпен-Чен, это она попросила вас помочь? — Нет. — Вот видите, она не может даже обратиться за помощью. Если эта Эстер не готова бороться за своё место, делать ей здесь нечего. Это отбор, понимаете? А вот вы можете обеспечить себе устойчивое положение. Теперь она не питает иллюзий относительно того, что в Бене осталось хоть что-то человеческое. Его слова проникают в разум, проделывают свою губительную работу. Молодой человек терпеливо ждёт. Маринетт обдумывает услышанное. Может, Бен прав? В конце концов, она — единственная, кому пришло в голову помочь незадачливой участнице. Без её помощи работу Эстер всё равно бы сняли с конкурса. Разве же она имеет право вмешиваться в правильный ход событий? На этой мысли девушка себя одёргивает. Нет никакого «правильного хода событий». Есть противный англичанин, который влияет на её видение ситуации. Ну уж нет, больше она не позволит никому собой управлять! Раз она здесь и может что-то изменить — надо этим заняться. Но так ли надо?.. Эстер — уроженка Лондона, и у неё есть возможность поступить куда угодно в этом городе, если она вылетит из колледжа. А вот если результаты конкурса отрицательно скажутся на учёбе Маринетт, и она с позором отсюда вылетит… У Эстер в случае отчисления есть будущее. У Маринетт его нет. Ничего же страшного не случится, если она будет заниматься своим делом, предоставив Эстер и Винсенту самим разбираться со своими проблемами, правильно? Да так бы оно и было, если бы она случайно не прошла за спиной у Винсента. Она даже не задумывается, что это решение принадлежит не ей. Единственное, что занимает её мысли — она не может вернуться к Габриэлю раньше времени и без похвалы от ректора. А то, что она забудет (укроет, но кого это волнует?) правду, ни на что не повлияет. Ей немного противно, что она — Ледибаг! — отрицает идею о справедливости, но мистер Хоггарт говорит правду: это отбор. Игра на выживание. Здесь нельзя помочь всем вокруг. Каждый заботится только о себе. Что-то важное умирает в её душе, когда она отрекается от вершения правосудия. Когда судьи, посовещавшись, отстраняют от участия в конкурсе и Эстер, и Винсента, Маринетт уже гораздо лучше владеет собой. Она провожает соперников безразличным взглядом, и весь её вид как бы говорит: «Что ж, ребята, сами виноваты. Заслужили». Разумеется, это не то правосудие, которым она должна заниматься, но бледное его подобие, и девушка успокаивает себя этим. Не всё же ей разбираться, кто прав, кто виноват? Она снимает с себя ответственность за окружающих и чувствует невероятную лёгкость. И остаётся учиться. Бен знал, о чём говорил.

***

Маринетт сидит за столом в кухне и лениво размешивает сахар в чашке с чаем. Маленькая ложечка приятно постукивает о край чашки. Родители снуют от плиты к прилавку, выставляют на продажу свежеприготовленные шедевры пекарского искусства. Девушка прямо-таки чувствует, как пропитывается запахом выпечки. Хлопает дверца духовки. Стучит лопаточка. Шуршит кондитерский мешок. Сабин чихает, когда облако сахарной пудры обволакивает её с головой. Родители весело переговариваются о чём-то своём, иногда смеются. Хлопает дверь, звенит колокольчик, Томас обслуживает посетителей. Маринетт пьёт горячий чай с подозрительным привкусом шиповника и отстранённо наблюдает за привычной домашней атмосферой. Это именно то, чего ей так не хватало в дождливом Лондоне. Там тоже есть пекарни, конечно, но работают в них люди, которые, кажется, совершенно не умеют улыбаться, а к обязанности готовить относятся именно как к обязанности. В пекарнях Лондона не хочется остаться подольше, поговорить с их работниками. Не то что здесь. Кухня семьи Дюпен-Чен — как бальзам для страждущего. Дверь хлопает в очередной раз, колокольчик заливается приветливой песней. Краем глаза Маринетт видит нечто, не вписывающееся в окружающую обстановку, и поворачивает голову в сторону посетителя. На голове мужчины красуется чалма. Ярко-жёлтая чалма. А лицо — истинно французское. Что-то тут не так. Мужчина разглядывает выпечку за стеклом. Томас, беззаботно напевая себе под нос, раскладывает пирожные. Девушке с её места отчётливо видно, как взгляд тёмных глаз отслеживает движения рук отца. Она ещё может подумать, что покупателя привлекают пирожные, но Томас опирается рукой о прилавок, и всякие сомнения отпадают сами собой. Взгляд прикован к ладони. Маринетт чувствует противный липкий страх и ощущение какой-то ненатуральности. Интуиция подсказывает ей, что от носителя тюрбана надо держаться подальше. — Вы что-нибудь выбрали? — вежливо спрашивает Томас. Мужчина поднимает глаза на лицо вопрошающего. Ярко-синие глаза. Неестественно яркие, словно их нарисовали гуашью. Желудок делает сальто. — Да, — тягуче выговаривает этот подозрительный человек и словно ненароком касается руки Томаса. — Яго, дай-ка мне это очаровательное пирожное. Яго? Где она могла это раньше слышать? Атмосфера неуловимо меняется, в воздухе повисает общее напряжение. Маринетт старательно вспоминает, почему это имя кажется ей знакомым. На глаза вновь попадается тюрбан. Девушка охает от ужаса. Яго был помощником Отелло — вернее, пытался казаться им. Вот откуда это имя! Она его помнит — ведь именно «Отелло» будет ставить Одеон! Но её-то отец тут при чём? Сабин швыряет лопаточку на стол и громко чертыхается. Девушка переводит взгляд на мать. Кольцо — обручальное кольцо, символ нерушимого брака — прямо на пальце женщины разбивается напополам. В уголках рта залегают жестокие складки. Сабин с холодным презрением смотрит на мужа, с руки которого тоже падают половинки золотого ободка. — Это всё, что ты можешь мне предложить? — каждое слово тяжело падает с нежных — ну, или уже нет — маминых губ. — Безостановочно готовить? Я уже потеряла счёт годам, которые я пропадаю у плиты. Я тебя ненавижу. — А себя заодно? — с издёвкой улыбается Томас. — Ты только посмотри на себя: как я только мог на тебе жениться? Маринетт зажимает рот ладонью, опасаясь, что ещё чуть-чуть — и она закричит. Нет, это сон, этого не может быть! Её родители любят друг друга. Они никогда не ссорятся. Они не должны ссориться! — Яго, поторопись, — как ни в чём не бывало бросает мужчина в чалме и уходит из пекарни. Томас, бросив напоследок свирепый взгляд на жену, снимает фартук и торопится следом. Поспешно и безмолвно дочка новоявленного хорунжего поднимается в свою комнату. Теперь у неё нет никаких сомнений в том, что этот странный мужчина — очередная марионетка Хищной Моли. Ей не терпится спасти отца — да и мать. На этот раз злодей всея столицы перегнул палку. С ним пора покончить раз и навсегда. Она бесцеремонно вытряхивает Тикки из сумочки. Квами недоумённо зевает, протирая глаза. Такого к себе отношения она явно не ожидала. Превращение следует без долгих объяснений. Маринетт краешком сознания думает, что надо бы потом извиниться, но тревога за родителей и жажда мести ведут её на крышу и дальше, к дому Агрестов. Адриан сидит в своей комнате, и вторжение в неё немало его веселит. Веселье улетучивается, когда он видит лицо своей напарницы. — Мы должны поймать Отелло, — резко заявляет она тоном, не терпящим возражений. — Чего? — растерянно чешет юноша затылок. — По городу бродит Отелло, так что пошевеливайся. — Только не говори, что это отец поторопил премьеру после того, как я ему вчера рассказал, что ты шьёшь костюмы для спектакля. — Очень смешно, — цедит Ледибаг сквозь зубы. — Он разрушил брак моих родителей. Она покидает комнату, прекрасно зная, что совсем скоро увидит около себя любопытствующего и в то же время озадаченного Нуара. Остановиться и подождать его ей даже не приходит в голову. Сам найдёт и догонит. Так и есть — Кот возникает рядом. — Что значит «разрушил брак родителей»? — Ты по-французски не понимаешь? — Слушай, — дёргает он её за руку, вынуждая остановиться, — я понимаю, что ты расстроена, но я не смогу помочь, пока всё не узнаю. Она колеблется между желанием поделиться недавним ужасом и порывом наговорить ему множество грубостей. Здравый смысл одерживает победу в короткой битве. — Прямо на моих глазах их кольца развалились на половинки. Мама с папой наговорили друг другу всяких гадостей, а потом Отелло назвал моего папу Яго и позвал за собой. — Он сам сказал, что его зовут Отелло? — Нет, — мнётся супергероиня. — Это я его так окрестила. Она вдруг понимает, как нелепа её надежда сейчас найти нового злодея. Может, он в это самое мгновение тихо и незаметно ссорит супругов, разрушает семьи, но ведь никто, ни одна живая душа не побежит после его воздействия жаловаться. — Мы должны его найти, — упрямо говорит она Коту, когда тот скептически приподнимает брови. — И как ты предлагаешь это сделать? — Мы должны! — переходит девушка на крик. — У него мой папа! У неё нет никакого плана действий, зато есть страх за отца, желание отомстить Хищной Моли и ненависть к собственному призванию, которая стремительно рассасывается, когда все умственные силы оказываются брошенными на поиск решения. — Иди в сторону Сите, — машет она рукой Нуару. — С какой это стати? — Я пойду в противоположную. Придётся обшаривать весь город. Он непроизвольно сжимает кулаки. — Обойдёшься. — Что? Растерянность пробивает корку самообладания. — Я сказал, одна ты никуда не пойдёшь. Или мы работаем вместе — или ты просто ничего не добьёшься. — Нуар, ты… — Условия выставляю я, — спокойно перебивает он разгневанную напарницу. Ледибаг краснеет от злости и уже собирается развернуться и уйти, но вовремя соображает, что одной ей не справиться. Им придётся работать бок о бок. Скандалами она сделает только хуже. Нуар довольно улыбается очередной маленькой победе.

***

Они нашли Отелло (Драматурга, как он представился) благодаря чистой случайности. Вместе со своей театральной труппой он переходил через дорогу. Если бы рядом не было Нуара, если бы над ухом не раздавался его утешающий шёпот, Ледибаг бы точно не сдержалась и прикончила голыми руками этого худощавого мужчину в чалме. От непоправимого её удержало только присутствие напарника. Тонкая пелена мешает ей смотреть на злодея в упор. Пелена, вызванная злостью и стремлением отомстить. — Ты у меня за всё поплатишься, — шипит она и уже собирается призвать талисман удачи, но на йо-йо ложится рука в чёрной перчатке. — Не вздумай, — предостерегающе бормочет Нуар. — Ты не должна следовать собственным желаниям. Месть Драматургу нужна только тебе. Он не виноват. «Да как это не виноват?!» — хочет воскликнуть супергероиня, но что-то ей мешает. Напарник прав. За всем этим стоит не Драматург, сам ставший жертвой, а хозяин Нурру. Лицо девушки выдаёт внутреннее напряжение и сомнения. Однажды она уже признала постороннего человека правым. Тогда это, конечно, привело к её личному успеху, но… раз на раз не приходится, верно? Морщинки разглаживаются. Ледибаг принимает решение. Вопрос лишь в одном: какое? — Хищная Моль, — звенящим голосом обращается она к Драматургу, — хватит с тебя. Клянусь, мы тебя найдём, и больше ты никому не причинишь зла. Кот Нуар смотрит на Ледибаг и видит в ней олицетворение правосудия. А она уже приступает к очищению акумы, прятавшейся в приглашении на свадьбу. Кот гордится ей. Гордится изо всех сил. Он не знает, почему она колебалась перед важным выбором что в этот, что в предыдущий раз; не знает, что повлияло на неё таким губительным образом; не знает, что она испытывает, когда стоит на моральном перепутье… Твёрдо и надёжно он знает лишь одно: это ещё можно изменить. Она не настолько закоренела в своём безразличии, как Габриэль. Она ещё живая и податливая. Он искренне надеется, что Хищная Моль слышал предостережение.

***

— Почему ты так долго не могла решиться на обращение к Хищной Моли? — спрашивает Адриан, когда они сидят в комнате и ужинают вместе с квами. — Посмотрела бы я на тебя, когда твой отец под гипнозом. — Нет, — качает он головой. — Там было что-то другое. И с Банши тоже. — А что с Банши? — недобро щурится девушка. — Ты долго думала, прежде чем к ней обратиться с разговором. — Ты бы тоже думал. — Я же видел твоё лицо. Тебе что-то мешало. Маринетт сердито всплескивает руками. — Перестань! Это моё дело. — Со мной не поделишься? Всё в комнате замирает в ожидании ответа. Тикки не сводит с хозяйки пристального взгляда, стараясь понять, что творится в её голове. — Нет, — выдыхает наконец та. — Я не могу. Тикки ловит разочарованный взгляд Адриана и сочувствующе пожимает плечами в ответ.