Лилии не прядут

Марк звонит и сообщает о том, что статья готова, только через пару недель после ужина, на котором его не было. Два дня уходят на то, чтобы застать его на рабочем месте. Ещё пять — чтобы отдать статью в печать, вырвав её из цепких лапок трусливого рецензента. Маринетт приходится задействовать все свои дипломатические навыки, чтобы добиться столь желанного когда-то удара в адрес Габриэля. Она уже давно не испытывает никакого желания с ним ругаться. За статью она боролась скорее по привычке доводить дела до конца. Маринетт уныло смотрит на календарь. Месяц. Почти месяц она убила на крохотный памфлет, а зачем? Это в самом начале ею двигали благородные порывы — независимость там, возможность выйти замуж… Как можно быть такой глупой? Ничего это ей не даст, а дизайнера только разозлит — наверно. Она бы вот точно разозлилась, если бы на неё возводили клевету на пустом месте. Она тяжело вздыхает и переводит взгляд на раскрытый журнал. Что сделано, то сделано. Повернуть время вспять она не в состоянии — хотя было бы неплохо иметь такую способность. Смирно дожидаться реакции Габриэля ей невыносимо тошно. Она устала, так устала, словно пятый десяток лет идёт ей, а не Агресту-старшему. Словно вся тяжесть мира легла на её и только её плечи. Маринетт не хочет дразнить бывшего начальника, не хочет ругаться с ним, не хочет производить благоприятное впечатление. Она хочет только одного: спать. Спать и видеть хорошие сны, не волноваться попусту, забыть о существовании Хищной Моли хотя бы на несколько часов забвения. Все последние дни она напряжённо думала исключительно над тем, как подобраться к противнику. Она поспит и всё снова будет хорошо. Сон всегда ей помогал, поможет и на этот раз. Глаза устало закрываются. Голова безвольно опускается на скрещенные на столе руки. Тикки возникает рядом неожиданно, и Маринетт не может сказать, что её это радует. Скорее наоборот. — Маринетт, не засыпай сидя! — Уйди, — неразборчиво бормочет та, но квами старательно тянет её из-за стола своими маленькими лапками, дёргает за уши и волосы. Девушка сдаётся. Когда-нибудь она это припомнит. — Ложись в кровать, — велит ей Тикки. Кровать. Это слово ещё никогда не выглядело так заманчиво. Разумеется, она ляжет в кровать, вытянется во весь рост, уютнее устроится под одеялом… Ноги сами несут её к постели. Она выспится, а Тикки позаботится обо всём остальном: например, не позволит Адриану её разбудить, если он вдруг заявится в гости. Стоит только голове коснуться подушки, как подняться уже невозможно. Крепкий сон медленно уводит девушку за собой. Тикки заботливо гладит её по виску, напевая колыбельную, древнюю, как сама квами. Древнюю, непонятную, но завораживающую. Маринетт думает, что надо бы попросить Тикки научить и её этой колыбельной — и проваливается в приветливую черноту.

***

Когда Натали с непроницаемым видом приносит ему журнал, он, казалось бы, готовится увидеть там что угодно. Что угодно, но только не письменный наезд от собственного рецензента. Габриэль молча смотрит на имя автора статьи. Марк Рубен. Имя, уже изрядно примелькавшееся ему за долгие годы. Он неплохо знает Марка и с долей удовольствия помыкает им. Видит трусливого бумагомарателя насквозь. А сейчас перед ним лежит статейка, которой Рубен пытается бросить на него тень, если верить собственным глазам и равнодушным буквам. Доверяй, но проверяй, как говорится, и Габриэль отыскивает нужный телефонный номер. Здесь что-то не сходится. Марку никогда бы не хватило смелости открыто на него напасть. По крайней мере, дизайнер на это надеется. Раздаются унылые гудки. — Марк Рубен, слушаю вас. — Мсье Рубен, это Габриэль Агрест. Тяжёлое дыхание. — Здравствуйте, мсье Агрест. Вам нужна моя помощь? — Перестаньте притворяться. Вы прекрасно знаете, что мне от вас нужно. На этот раз на том конце провода воцаряется такая жуткая тишина, что у Габриэля создаётся впечатление, будто связь прервалась. Нет, рецензент по-настоящему испуган, это не его рук дело. Вернее, рук-то его, а вот извилин… — Кто заказал вам эту статью, Марк? Рецензент слышит эти слова и холодеет, представив, что этот разговор проходит лично, а не по телефону. Он слишком труслив. Возможно; он с этим и не спорит. Когда работаешь с Агрестом-старшим, ещё везёт, если отделываешься только чувством страха. Но каким бы слабонервным он ни был, одно в нём остаётся неизменным. Где-то глубоко-глубоко внутри, под ежедневными заботами и проблемами, под юркостью и трусостью прячется то, что сродни инстинкту: он же джентльмен, чёрт возьми! И впервые, наверно, со знакомства с гигантом дизайнерского мира Марк Рубен делает самый смелый шаг, который только может предпринять, находясь на мушке. Кто заказал ему статью? — Я не знаю, мсье Агрест. — Как вы можете не знать своего клиента? Опишите мне его. — Я не видел заказчика этой статьи. Мне принесли конверт, в котором была записка с просьбой написать то, что вы уже, видимо, прочитали. Я только получал указания и отчитывался о ходе работы — тоже в письменном варианте. Первый конверт мне отдали охранники, когда я уходил. А потом они просто оказывались в моём кабинете. В последнем были деньги за статью. Импровизация — показатель таланта. Да только вот история немного (немного?) невероятная. — Больше вам добавить нечего? — Нет, мсье Агрест. Габриэль кладёт трубку и барабанит пальцами по столу. В бредни сумасшедшего, на какие и смахивала исповедь Марка, поверить было трудно. Особые затруднения вызывал тот факт, что мсье Рубен, несмотря на все свои недостатки, человек высоких моральных устоев и невероятной честности. Найти такого — самая настоящая удача, иначе и не скажешь. Агрест-старший не верит в рассказ. Агрест-старший не верит в то, что ему могли соврать. Но ведь какое-то решение принять надо. Он вновь пробегается глазами по странице журнала. Написано действительно мастерски — ни одного имени, никаких точных привязок, сплошные абстракции, но при этом у дизайнера не возникло никаких сомнений по поводу того, в чью сторону нанесён удар. А раз сообразил он, могут и другие. Запросто могут. Мужчина перебирает в памяти тех, кому может быть выгоден этот шаг. Список пополняется быстро. Стоп. В этом-то «быстро» и есть основная проблема. Все его соперники (к его собственному разочарованию) — не полные идиоты, они понимают, что он изведёт инициатора, чтобы преподать урок и ему, и остальным. Но кто тогда? Конечно, можно благополучно забыть про этот опус и с чистой совестью продолжать жить так, словно ничего и не было. Может, кто-нибудь особо догадливый даже увидит в этом намёк на благородство — мол, посмотрите, на Агреста нападают, а он просто отмахивается и не выслеживает нападающего. Но больше шансов у него на то, что все подумают, будто он не смог ничего сделать, и начнут позволять себе слишком много. Он снова тянется к телефону. — Марк Рубен, сл… — Марк, нужна ещё одна статья, и чем быстрее, тем лучше. Записывайте…

***

Маринетт спит, отвернувшись к стене и тонко посапывая, и Тикки, глядя на неё с другого конца комнаты, испытывает всепоглощающую нежность. Она оглаживает взглядом тёмные волосы, рассыпавшиеся по подушке, бледную шею и смешно торчащее с этого ракурса ухо, и по непонятной цепочке ассоциаций на ум приходят лилии. Лилии. Нежные, грациозные, хрупкие цветы, обладающие при этом неутомимой жизненной силой и гораздо большей стойкостью, чем те же самые розы. Лилии, которым нечем защищаться от окружающего мира, и поэтому они учатся его пленять. Маринетт сама как лилия. Она гнётся под сильным ветром работы, а затем упрямо поднимается обратно. Но не всякий ветер лилии могут пережить. Сильный порыв способен помять лепестки и переломать стебли. Каждой лилии нужен заботливый садовод, который вовремя укроет от ветра и холода. А эта лилия своего садовода совершенно не слушает. Сквозь окно в комнату влетает Плагг. — Наше вам! — шутливо кланяется он, но Тикки округляет глаза. — Тише ты, Маринетт спит! — Ну простите, не знал. Сквозь стены не смотрю. Тикки скрещивает лапки на груди и молча сверлит незваного гостя взглядом. Если бы она могла, то оторвала бы ему голову, но такой возможности у неё нет, к сожалению. Или к счастью. Это уж как посмотреть. Плагг смирно сидит на краю стола, не делая никаких попыток нарушить чей-либо покой, и Тикки сдаётся. — Ладно, чего тебе? — Соскучился. С Плаггом никогда не знаешь, шутит он или говорит всерьёз. Выяснять правду — только себя позорить. Она удостаивает ответ равнодушным молчанием. — Ты даже не будешь меня расспрашивать? Фу, как скучно. — Что там Адриан? Не опомнился? — Не, куда там, — машет лапкой чёрный кот. — Может, его в рохлю-три переименовать? — Я не знаю, как с ним ещё разговаривать. Хоть пример подавай. — А ты бы за меня вышла? Божья коровка испуганно замирает. Брак квами не такой, как человеческий. Никаких колец, свадебных церемоний, медовых месяцев и планов на семью. Тикки слышала истории про супружеские пары квами. Супруги просто постоянно могли знать, где находится каждый из них. Брачная клятва соединяла их особой телепатической связью. Это было удобно — например, если с одним что-то приключалось, второй мог вовремя прийти на помощь. Тикки знает, что развода у её сородичей просто не существует. Эта связь создаётся раз и навсегда. Двое квами словно становятся единым целым. Но чтобы Плагг сам предложил такое?.. На его вопрос нельзя ответить первое, что придёт в голову. Тикки любит Плагга так, как только может любить своего напарника. Точно так же, как и Маринетт. Она не может представить себя без одного из них. Плаггу она доверяет, безоговорочно доверяет. Он знает о ней едва ли меньше, чем она сама, а то и гораздо больше. Это же Плагг. С ним нельзя иначе. Она работает с ним в паре уже тысячи лет. Он неоднократно её раздражал, выводил из себя, злил, расстраивал, разочаровывал… но он же поднимал ей настроение, беспокоился за неё, веселил, поддерживал, помогал изо всех сил. Тысячи лет — неизмеримо долгий срок для людей. И мимолётный для квами. — Нет, — отвечает она севшим голосом. — Я думаю, ещё рано. — Ну и правильно, — зевает Плагг. — Да я бы и не предложил. Ты же знаешь, что я пылаю страстью только к одной вещи. В мгновение ока он получает подзатыльник. И ещё один. И ещё. — Ну чего ты? — Такими вещами не шутят! — Ты же не серьёзно обдумывала вопрос, правда? И ещё. — Ай, ну не бей меня! Могла бы и запомнить, что женятся только Нуары, а не я. Маринетт ворочается, и только это удерживает Тикки от вправления мозгов непутёвому напарнику. Она свирепо буравит его взглядом, дожидаясь, когда он почувствует себя достаточно виноватым. Когда они оба убеждаются в том, что девушка крепко спит, Плагг с извиняющимся видом улыбается. — Я больше не буду. — То-то же, — ворчит красноголовая квами и замолкает. Пускай помучается, небольшой бойкот ему не повредит. Только вот кот заявляет такое, после чего молчать просто невозможно. — Может, мы попытаемся прощупать Хищную Моль? — Как ты предлагаешь это сделать? — Вместе вспомним. Помнишь Хранителя, который появился в Индии? Он же нас учил всяким таким вещам. — Не знаю. Это может быть опасно. Она встречает скептический взгляд. — А мы с тобой прямо в сказке живём. Сиди и вспоминай. Она вздохом признаёт своё поражение и подчиняется приказу.

***

Ему не спится. Он напряжённо думает обо всём, что на него свалилось. Несколько почти удавшихся попыток найти Кота Нуара и Ледибаг. Полный провал последних злодеев — между прочим, настоящих произведений искусства, он долго и во всех подробностях продумывал, какими они должны быть. Готовность Ледибаг сойтись лицом к лицу. Да и сегодняшний день не прошёл без изрядной доли напряжения. И голова с какой-то стати разболелась. Сейчас-то не болит, но он с ужасом вспоминает эту ослепляющую вспышку в поле зрения, а следом за ней — адскую боль. Это всё потому, что он перетрудился. Горячий чай и полчаса в тишине ему помогли. Он устал. Ему хочется только дойти до победы и оставить это всё позади. Только дойти. Всё встанет на свои места. Он догадывается, что «как прежде» уже ничего не будет. Годы обладания камнем чудес сделали своё дело и знатно на него повлияли. Он иногда даже ненавидит и брошь, и безмолвного Нурру. Он будет только рад от них избавиться. Но с победой. Иначе все труды будут насмарку, а сам он перестанет себя уважать. Он понимает, что лишится немаловажной части своей жизни. Должна быть компенсация. В самом начале противостояния Добра и Зла была пикантность, азарт, предвкушение удачи. Фортуна, однако, совсем спятила и завертела своё колесо так, что оно превратилось в шар (ох уж эти визуальные иллюзии!) Ему всё опостылело. В том, что он посылает акум редко, есть не только проявление разборчивости. Ему лень. Неужели он многого просит: исполнить заветное желание и уйти в тень? Кто же виноват в том, что его мечта может сбыться только с помощью камней чудес, принадлежащих не ему? Это несправедливо. Он чувствует изнутри приближение слёз, этого постыдного проявления слабости, и поспешно берёт всё под свой контроль. Он так давно не плакал, даже если были достойные поводы. Не заплачет и сейчас. Щелчком пальцев он подзывает к себе сиреневого головастика. Тот не торопится. — Нурру! — Да, хозяин? — Принимайся за работу. — Кого искать на этот раз? — Кого угодно, — машет он рукой, но сжимает ладонь в кулак. — Хотя нет, возьмись-ка сначала за Ледибаг. Ты всё последнее время искал Нуара. — Хорошо, — кивает Нурру и закрывает глаза. Испытывая какое-то подобие любопытства, он наблюдает за квами. Тот неподвижно висит в воздухе в полном молчании. Неосведомлённому вполне может показаться, что маленькое создание спит. Нурру издаёт резкий гортанный звук и снова закрывает рот. Теперь уже невооружённым глазом видно сковывающее его напряжение. Звук повторяется ещё два раза с одинаковыми интервалами. Воздух, окружающий тельце, вдруг становится плотным и расходится от него упругими волнами. Он довольно улыбается своим мыслям.

***

Маринетт просыпается от резкого и неожиданного приступа головной боли. Закусив уголок подушки, она недовольно стонет. Тикки моментально открывает глаза. — Голова? — М-мм, — согласно мычит девушка в подушку и только после этого, взяв себя в руки, разжимает зубы. И смотрит на донельзя взволнованную квами. — Не знаешь, что делать? Я уже не усну. Но у той совершенно нет идей, что она и сообщает испуганным голосом. Маринетт хочет успокоить помощницу, но внезапно уши закладывает. В голове становится пусто. Паника бьётся под черепной коробкой в полном одиночестве. Девушка ощущает непонятную слабость и капельку пота, стекающую по виску. Подступает дурнота, и она стремительно соскакивает с кровати, уже не обращая внимания на боль. Тикки летит за ней, наблюдая, как её бледная хозяйка торопливо наклоняется над раковиной, извлекая туда содержимое желудка. Шум в ушах исчезает. Трясущимися руками она включает воду. Под шорохи струи Тикки говорит вполне безбоязненно. — Всё хорошо? — Д-да. Уже да, — вздыхает Маринетт, прополоскав рот. — Теперь только голова болит. — Такого же раньше не было? — Нет. По коже проходят мурашки. Если к головной боли прибавилась тошнота, то что будет дальше? Она боится, что эти приступы её убьют. Весь вид Тикки говорит о том, что эта же мысль пришла в голову и ей.