Лилии не прядут

Он идёт по тенистой аллее и держит Маринетт за руку, и почему-то именно сейчас этот жест несёт в себе какой-то детско-родительский подтекст: словно Маринетт — ребёнок, которого нужно постоянно держать при себе, не то убежит. В какой-то мере так оно и есть, конечно, да вот только ребёнку этому уже перевалило за двадцать, и взгляды на мир у него совершенно не детские. Но девушка уже на протяжении получаса пытается вывести его из себя. Безуспешно пытается, и её это здорово злит. — Откуда такое терпение? — капризно спрашивает она, когда он кротко парирует очередной словесный удар. Тихий вздох. Адриан очень не хотел касаться этой темы. Пришлось. — Ты меня оставила на несколько лет. У меня было немало поводов сорваться, и каждый раз я думал: супергероев двое, один из них улетел. Если второго захватит акума, не поможет уже никто. Мне пришлось контролировать себя и спускать пар понемногу, а не резким наплывом эмоций. — Хочешь сказать, в этом я виновата? — Не то чтобы виновата, но да. Маринетт обиженно замолкает. Он треплет её волосы и беззаботно смеётся, но смех падает в пустоту. Девушка уворачивается от его руки всё с тем же обиженно-сосредоточенным выражением лица. — Да что с тобой такое? — озадаченно спрашивает Адриан. — Ничего. — У тебя всё хорошо? — Да, — резко вырывает она свою ладонь и скрещивает руки на груди. — Оставь меня в покое! — Слушай, прости, если я тебя обидел. Маринетт впивается в него долгим внимательным взглядом, приоткрывает рот, словно желает что-то сказать, но в последний миг встряхивает головой и поджимает губы. Тёплый сухой ветер ласково гладит бледную кожу. Солнечный свет, пробиваясь сквозь густую листву, пляшет зайчиками на асфальте. От всего этого исходит такая атмосфера незыблемости и уюта, что девушка всё-таки поддаётся общей безмятежности. И протяжно зевает, прикрывая рот ладонью. Адриан вновь смеётся. — Ты вообще ложилась спать? — Ага, — кивает она и опять поддаётся зевоте. — И выспалась, между прочим. — Что-то не видно. Маринетт беспомощно улыбается, пожимая плечами, и у него от этой улыбки в груди растекается приятное тепло. — Знаешь, пожалуй, мне нужно вздремнуть, — замечает она и утыкается лбом в его ключицу. Адриан обнимает её и прижимает к себе. И замирает в растерянности. Она обычно так себя не ведёт. Какой из этого следует вывод? Что-то с ней не так. — Эй, ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает он, пытаясь отстраниться и посмотреть ей в лицо, но девушка только сильнее опирается на него. — Угу, — раздаётся её сонный голос. — Найди какую-нибудь лавочку. Ты же не торопишься, правда? Он только с присвистом выдыхает воздух в ответ.

***

Маринетт абсолютно, совершенно, безоговорочно, точно уверена, что у неё переутомление. А чем ещё может быть вызвана постоянная сонливость, спрашивается? Нет, она просто вечно пытается нагрузить себя как можно большим количеством работы, вот и получается то, что есть. Алья на все её размышления вслух ворчит, что ей не нужна полумёртвая подруга-трудоголик. С живой, мол, и общаться веселее, и толку от этого общения куда больше. Вот и следуют за этими рассуждениями угрозы сделать всё возможное, чтобы Маринетт и думать забыла о распорядке дня. Бессмысленные угрозы, разумеется, поскольку менять что-либо Маринетт не собирается, о чём и заявляет прямо. — Как не собираешься? — поражённо вскрикивает Алья. — Да ты посмотри на себя! — Я нуждаюсь в этом, — пожимает она плечами. — Я настолько свыклась с бесконечной работой, что она стала для меня необходимостью. — Ага, от большой радости тебя и вырубает. Разбирайся как хочешь, но если не разберёшься, придётся мне. — Алья, я… — Я сказала, — предостерегающе покачивает девушка пальцем. — И слово моё окончательное. Я бы на твоём месте послушалась. Маринетт вздыхает с наигранным огорчением. Вообще-то, ей нравится, когда кто-нибудь начинает вот так открыто командовать — она успела отвыкнуть от этого — но когда роль командира на себя берёт Алья, случиться может всё на свете. Ей опасно потакать. И ещё опаснее — игнорировать. — Ладно, — признаёт она своё поражение. — Но только потому, что ты моя подруга. И я только попробую. Пока что Алье большего и не надо. Она снисходительно улыбается на очередной приступ зевоты и взмахом руки зовёт за собой в кухню. — Что на обед? — с любопытством спрашивает Маринетт, покорно шагая следом за подругой. — Луковый суп. Она обожает луковый суп. А в исполнении мадам Сезер он становится чудеснейшим блюдом на планете, никак не меньше. Мама Альи готовит восхитительные супы. — Только не говори, что ты специально попросила свою маму сварить именно его. — Хорошо, не скажу. — Так это правда? — Ну, — лукаво улыбается девушка, — почти. Я просто сказала, что ты придёшь. По-тря-са-ю-ще. Маринетт садится за стол и с каким-то скрытым удовольствием и даже немного злорадством наблюдает, как Алья играет в хозяйку, разливая суп по тарелкам и нарезая хлеб. Нечасто удаётся увидеть, как она хлопочет по дому. Это своего рода сенсация. Новоявленная хозяйка ставит перед Маринетт тарелку с горячим ароматным супом. Нежный запах поднимается над столом, невидимым фронтом наступает на девушку… …и у неё моментально пропадает аппетит. Желудок протестующе бурчит и сжимается в тугой комок. Ноги становятся ватными. По шее стекает липкая капля пота. В ушах шумит, к горлу подступает дурнота, и девушка стремглав мчится в ванную. Она полощет рот, когда в дверном проёме возникает испуганная Алья. — Что случилось? — Я… меня вырвало, — признаётся Маринетт, выключая воду. — Ты заболела? Смуглая рука опускается на лоб, поднимает лицо, давит на подбородок, заставляя открыть рот. Краткий осмотр не даёт никаких результатов. — У тебя такое впервые? — с тревогой спрашивает Алья, пытливо вглядываясь в лицо подруги. — Да. Ой, нет. — Так да или нет? — Нет. На днях утром то же самое было. Внезапно до Маринетт доходит, что голова у неё не болит, как было в тот раз. Она не понимает, в чём причина, но почему-то ей кажется, что ни к чему хорошему это не приведёт. Может, головные боли были только первой ступенью, и она только что её преодолела? Её поглощает всеобъемлющий страх. — Ты есть-то будешь? — долетает до неё сквозь эту подушку страха заботливый голос. Она задумывается. Хочет ли она есть? В конце концов, луковый суп, её любимый… Желудок предостерегающе сжимается, как только перед внутренним взором появляется воспоминание об обеде, и Маринетт торопливо качает головой. — Нет, пожалуй. Как-нибудь в другой раз. Разочарование и тревога в знакомых и безмерно дорогих светлых глазах невыразимо её огорчают. Она старается весело улыбнуться — надеется, что улыбка не получается вымученной или бесцветной. Алья закрывает тему и отправляется есть суп в гордом одиночестве. Маринетт мысленно перечисляет, чем подруга может её накормить, и досадливо прикусывает нижнюю губу, сообразив, что придётся довольствоваться бутербродами с сыром.

***

Алья закрывает за Маринетт дверь и задумчиво хмурится. Если есть во всей Франции человек, которого она знает от и до — это Маринетт и только Маринетт. И организм её точно никогда раньше не реагировал на обожаемое лакомство так болезненно. Чтобы понять, что это, нужно докопаться до причины. А уж это-то Алья умеет как никто другой. — Милая, кто-то пришёл? — доносится откуда-то из глубин дома голос. — Нет, мам, — кричит девушка в ответ, — я провожала Маринетт. Усталая мадам Сезер на несколько секунд показывается в коридоре с корзиной выстиранного белья. Алья устремляется за ней. — В кастрюле супа почти не уменьшилось. Ты что, не ела? — осведомляется мама на ходу, и Алья скрещивает руки на груди. — Я ела, это Маринетт. — Она не обедала? Почему? — Плохо себя чувствовала. — Ну какое плохое самочувствие в ваши-то годы? — Алья замечает усмешку на маминых губах и улыбается из-под косынки, помогая развешивать вещи. — Я себя в молодости чувствовала нехорошо только во время беременности. Спину ломило, ноги отекали, мутило постоянно… Девушка машинально кивает, особо не прислушиваясь. Все эти рассуждения в духе «вот когда я была молодой» или «а раньше было вот так вот» её не интересуют от слова «совсем». Когда кто-нибудь из взрослых около неё начинает рассказывать о временах далёких (а значит, скучных, непонятных и подозрительных), её начинает клонить в сон. То, что она тоже может считаться взрослой, её как-то не волнует. Она же такие разговоры не заводит при каждом удобном и неудобном случае. И, как смеет надеяться, никогда и не будет так поступать. Мамин голос врывается в её мысли непрошенным вихрем, переворачивает всё с ног на голову, разбрасывает ворох упорядоченных размышлений. — Она показывалась врачу? — Врачу? — силится Алья сообразить, куда свернул разговор. — Нет, кажется. — А надо бы. Напомни, а то она такая рассеянная иногда. — Ладно, — покладисто отвечает девушка и уходит, подхватывая на ходу пустую корзину. — Я отнесу. Ложь, разумеется. Нет, Маринетт не показывалась врачу. И не будет. И напоминать она ей не станет. Тикки говорит, что это как-то связано с чёрт-бы-его-побрал-Хищной-Молью. Она тихонько хихикает. Тикки перестала прятаться от неё давным-давно, когда раскрылась тайна масок. Просто однажды вылетела из сумочки, в которой пряталась, бегло поздоровалась с вытаращившей глаза Альей и строго напомнила Маринетт, что у той не сделано домашнее задание по геометрии, когда девочки обсуждали, на какой фильм стоит сходить вечером. Позже, когда они сидели у Маринетт и ломали головы над задачами, Алья забрасывала маленькое красноголовое существо сотнями вопросов, срывавшимися с её языка так быстро, что из неё вполне можно было бы сделать пулемёт. Тикки снисходительно посмеивалась, постоянно поправляла, указывала на ошибки в предположениях, но во всём её облике было видно удовольствие, получаемое ей от общения с любопытным человеком. Алья привязалась к Тикки так, как только могла привязаться к помощнице своей подруги. А потом Маринетт сама рассказала, как Тикки появилась в её жизни. Немало они посмеялись и над тем, что сначала незадачливая супергероиня приняла квами за мышь и пыталась придавить её всем, что попадалось под руку. Девушки доверяют Тикки и её огромному (вот в её случае — на самом деле огромному) жизненному опыту. И если она говорит, что недомогания Маринетт имеют магический характер, значит, так оно и есть. Спорить не о чем. Всё. Аксиома. «Заткните жвальца и смиритесь», как однажды заявил им Плагг (ещё один источник неумеренного восторга со стороны Альи). Алья не умеет укладывать злодеев на лопатки одной левой, зато она умеет возвращать хорошее настроение тем, кто его потерял, вовремя дарить поддержку и мотивировать (читать: выгонять пинками) на великие свершения упавших духом. Но любопытство не дремлет, и ей очень-очень, до иголочек под кожей хочется с ювелирной точностью установить причину плохого самочувствия Маринетт и способы её от этого избавить. Она и не догадывается, что этих же целей добиваются Адриан и квами. Хвалёная интуиция, знатно потеснённая жизнерадостным журналистским инстинктом, живущим со времён коллежа, обиженно молчит в уголке даже не сознания, а подсознания. У неё ещё не созрел план действий, а в открытую сумку на кровати уже летят тяжёлой артиллерией блокнот и ручки (несколько — на всякий случай). Молния на сумке приятно жужжит при застёгивании, лестница упруго стучит под ногами. Девушка торопится так, как никогда в жизни. — Далеко собралась? — останавливает её у порога мама. — К Маринетт. — Сейчас? — Ну да, — она торопливо целует маму в щёку и выбегает под ласковое солнце. Брусчатка шуршит под подошвами, ручки бренчат в большом отделении сумки, очки подпрыгивают на кончике носа — она резким движением ставит их на место. Алья торопится так, что совершенно не смотрит по сторонам, поэтому столб на своём пути она замечает только тогда, когда прилично прикладывается к нему плечом. От резкого удара у неё перехватывает дыхание. Чертыхаясь и проклиная себя, столб и его установивших, она отходит в сторону, чтобы не загораживать людям дорогу. Плечо ноет, она опасливо поднимает и опускает руку, проверяя, не повредила ли чего. Вроде нет. Проходит минуты две, не меньше, прежде чем она может шевелить рукой без того, чтобы боль усиливалась. Она понимает, что последствия удара не проходят за несколько секунд, но всё равно становится немного обидно. И почему только люди такие хрупкие? Не все, конечно. Ледибаг и Кот Нуар, например, падали столько раз, что нормальных людей впору было бы уже по кусочкам собирать, а им хоть бы что. Да-да-да, это всё бонусы костюма и всё такое, приятное преимущество супергероя, но почему бы не перепланировать человечество так, чтобы всякие маленькие досадные недоразумения не мешали жить так, как живётся? Что там мама говорила про их годы и плохое самочувствие? Алья терпеливо выуживает пространные рассуждения из пределов бессознательной памяти. Слово за словом она восстанавливает то, о чём ей говорила мама — то, что она благополучно пропустила мимо ушей. У неё создаётся впечатление, что её мама никогда ничего себе не ломала, ниоткуда не падала, не наживала шишки, синяки и ссадины, не наносила себе случайные ранки, не защемляла кожу на подбородке замком от кофты и не ударялась мизинцами об угловатую мебель. Что ни спроси — нет, она обо всём этом и знать не знала, и плохо-то ей не было, и болезни она легко переносила. И впервые со специфическими реакциями организма познакомилась только во время первой беременности, ага. Беременности? Алья слышала много историй о том, что беременные женщины вдруг начинают воротить нос от любимых блюд, что у них появляются весьма интересные вкусовые предпочтения, что… Нет. Это потом. А что она знает о ранних симптомах? Токсикоз и усталость — самые распространённые. Если можно вообще говорить о распространённости в таком ключе, когда процесс вынашивания ребёнка у всех проходит индивидуально и предугадать можно только основные признаки. Новая идея разгорается ярким пламенем, закрывая собой обзор и поглощая всё вокруг себя. Алья оглядывается по сторонам хищным взором, находит на противоположной стороне дороги вывеску аптеки и быстро перебегает, пока машин вблизи не видно, проигнорировав укоризненно белеющий неподалёку пешеходный переход. Она знает, что Маринетт её убьёт. Она уже предвкушает, как смутится подруга, смутится до такой степени, что будет вся красная-красная, как сигнал светофора (кстати, а она не светится?) и начнёт заикаться. Она самодовольно улыбается и мурлычет себе под нос незатейливую детскую песенку, некстати всплывшую в памяти. Ох уж эти песенки для малышни с их прилипчивыми мотивами и легко запоминающимися словами! Ну ничего, однажды она от них избавится — когда все маленькие человечки из её окружения подрастут. Наступит же когда-нибудь конец огромной производительной работе вокруг неё, правильно? Женщины не могут рожать вечно. Она уже не успевает перехватить Маринетт на улице, но это, может быть, даже и к лучшему. Ей безумно хочется проверить сумасшедшую догадку, и чем быстрее, тем лучше. А из дома Маринетт никуда от неё не денется. Мадам Чен встречает её крайне удивлённым взглядом. Ну да, сложно не удивиться, если твоя дочка только что вернулась от подруги, а та притащилась следом. Вдруг Алья вспоминает, что не придумала причину, по которой она пришла. — Здравствуй, Алья. Маринетт что-то забыла? — Эээ… Да, — с облегчением улыбается она, радуясь столь неожиданной, но нужной и своевременной помощи. — Вы же её знаете, такая растяпа! — Она у себя, — миролюбиво улыбается женщина и переводит взгляд на мужа, несущего поднос со свежеиспечённым печеньем. Алья, не тратя лишнее время на долгие приветствия, взбегает по лестнице. Совесть пробует было пискнуть про то, что с мсье Дюпеном надо было поздороваться, но она резко шикает на неё, заставляя заткнуться. Сейчас не время. Любопытство горит в кончиках пальцев. Она забегает в комнату Маринетт и закрывает за собой люк. — Алья? Ты чего? — удивлённо восклицает Дюпен-Чен, и Алья заговорщически прижимает палец к губам. А потом достаёт из сумки белую коробочку. Глаза Маринетт медленно-медленно округляются.