Лилии не прядут

Глаза Маринетт медленно-медленно округляются. Она переводит взгляд с сияющей Альи на коробочку в её руках и обратно, но интерпретирует это по-своему. Совершенно по-своему. — Ой, ты беременна? Вот здорово! А Нино уже знает? И… Она испуганно замолкает, когда видит, как меняется лицо Альи. Так, словно та оскорблена до глубины души. — Я не беременна. А вот на тебя мы ещё посмотрим. — Меня? — Тебя, — буквально впихивает эта искательница сенсаций тест на беременность в руки Маринетт. Та растерянно сжимает коробку пальцами, даже не пытаясь отдать её обратно. — Почему именно на меня? — Ну не я же хожу с закрытыми глазами и избавляюсь от завтрака над раковиной, правильно? Маринетт жалобно моргает, но Алья на то и Алья, чтобы быть неумолимой. Поджатые губы говорят только о том, что она не уйдёт отсюда без результатов. Какими будут эти результаты — вопрос уже второстепенный. Тикки взмывает в воздух прямо между ними. — Мне кажется, Алья ошибается, — авторитетно заявляет она тонким голосом. — Но это не значит, что её нужно игнорировать. — Тикки! — укоризненно восклицает Маринетт и — вместе с ней, но радостно — Алья. — Нет-нет-нет, — качает квами головой и скрещивает лапки. — Вот пока ты не успокоишь Алью, вставать на твою сторону я не буду. Себе дороже. Маринетт окидывает переметнувшуюся помощницу тяжёлым взглядом и точно таким же одаривает подругу. Она ещё может противостоять каждой из них поодиночке — было бы желание. Против них двоих ей не выстоять. Дохлый номер. Может, она и супергероиня, но в данное мгновение это не имеет никакого значения. Нет никого, против кого она может применить свои способности. Друзья не могут быть врагами по определению. А это значит, что она в меньшинстве. Конкретно в этой битве берут не силой, а числом. Остаётся только искать пути отступления и делать вид, что её смогли загнать в угол. Ну, или даже притворяться не придётся, потому что она совершенно не представляет, что теперь делать. — Ну Маринетт, — ласково говорит Алья, положив руку ей на плечо, — неужели тебя затруднит? Ну потратишь ты несколько минут, зато потом мы от тебя отвяжемся. Она готовилась к угрозам, к мотивирующим речам, к приказному тону (о, они на него мастерицы) — но неприкрытая мягкость обезоруживает её сразу же. Девушка нервно закусывает губу, в нерешительности переводит взгляд с Альи на Тикки, обратно и снова в первоначальном порядке. Они застали её врасплох. Она столько лет училась не поддаваться минутным слабостям, чужому влиянию — и всё насмарку. Да она ни на что не способна! Но ведь это не так. Приобретённые навыки никуда уже не деть, от них не избавиться за один раз. Маринетт усилием воли сковывает мышцы лица и придаёт своему взгляду несколько равнодушное выражение. Сразу становится легче. Тикки, изучившая от и до все «подарки» Лондона, хмурится, готовая в любой момент вмешаться, но девушка предостерегающе вскидывает брови. — Это перебор, — прохладнее, чем стоит, говорит она Алье. — Я ценю твоё стремление помочь и желание знать всё, но здесь это неуместно. Тихий голос внутри требует начать внутренний отсчёт. Раз. Алья едва сдерживает возмущение. Видно, и впрямь почти видно, как мысли мечутся под густыми каштановыми волосами, а слова рвутся наружу. Два. Внутренняя борьба для Сезер — редкость, но именно до неё дело и дошло. Её раздирают какие-то противоречивые установки, о которых Маринетт, увы, не имеет никакого понятия. Три. Она смотрит на притихшую, погрузившуюся в саму себя Алью и думает, что на всех есть управа. Просто нужно её найти. — Хорошо, — вздыхает наконец незваная гостья. — Я же не заставляю тебя проверять прямо сейчас. Сделаешь это как-нибудь потом, только результаты сразу сообщишь мне. Ещё несколько лет назад после этих слов Маринетт с облегчением бы улыбнулась и легкомысленно поменяла тему разговора. В эту самую минуту такая податливость со стороны мадемуазель Ну-уж-нет-я-от-тебя-не-отстану вызывает вполне естественные подозрения. Мало ли что могло прийти ей в голову вместо незамедлительных действий? Маринетт это не нравится настолько, что она сдаётся. — Знаешь, я… Подожди здесь, ладно? Алья и Тикки победоносно переглядываются, а она спускается по лестнице, прижимая к себе коробку. Она даже не догадывается, что весь этот спектакль с кроткой Альей был устроен нарочно, чтобы добиться желаемого.

***

Маринетт до дрожи в коленках не хочется возвращаться в комнату. Она стоит, прислонившись спиной к стене, и нервно притоптывает. Тест равнодушно показывает две полоски. Две, не одну. Это наверняка ошибка. Она не может быть беременна, только не сейчас! У неё много дел и планов на будущее, она должна быть активна как никогда раньше, а несвоевременная беременность вовсе не способствует соблюдению рабочего графика! Но от лишней полосы никуда не деться. Как на неё будут смотреть все соперники, обожающие позлословить? О, Маринетт всё-таки станет притчей во языцех, да только не так, как собиралась. А Габриэль? Господи, как отреагирует Габриэль Агрест, когда узнает, что она залетела от его сына (а это точно он, больше некому)? Да она же сгорит от стыда и страха, когда в разговоре между ними выплывет эта тема! Да и как эту новость воспримет сам Адриан? А ведь он вполне может и отстранить её от деятельности Ледибаг. С него станется. Скажет, что она не должна подвергать свою жизнь опасности и всё такое прочее, да и просто хватит вести настолько активный образ жизни. И вообще, как будет смотреться беременная Ледибаг в этом своём костюме? Нет, ей самой будет неловко показываться на людях. Главное — чтобы он вообще не отобрал у неё серьги. Он же не посмеет. Ну, она на это надеется. А что, если она вот таким вот образом выйдет из строя, а Хищная Моль в это время выйдет в открытую? Она не сможет отсиживаться в сторонке. Впрочем, пока что у неё же есть время, верно? Живот поначалу останется таким же, каким и был. Плохое самочувствие — для неё вещь уже привычная. Значит, некоторое время она не стеснена в движениях. Как только её практическая сторона берёт верх, становится легче. Незачем скулить по поводу того, что невозможно исправить (а исправить это невозможно, не будет же она делать аборт, ну в самом деле). Нужно всего лишь составить план будущих действий и неукоснительно ему следовать. Времени свойственно стремительно утекать сквозь пальцы, и она не может винить его в этом. У неё этого времени остаётся всё меньше и меньше. Значит, она должна позаботиться о том, чтобы и без неё всё было в порядке: и работа, и мирная жизнь парижан. А ещё в ней просыпается по-детски наивная, но не лишённая здравого смысла мысль о том, что некстати подвернувшаяся беременность может способствовать свадьбе с Адрианом. Но это вовсе не означает, что она рада такому повороту событий! Слишком рано, слишком большая ответственность, слишком… Да всё слишком. Она ещё не готова. Ещё несколько лет. Она только-только начала входить во вкус. Но у неё нет нескольких лет. Есть только девять месяцев — да нет, уже меньше. Маринетт неуклюже прижимает ладонь к животу, стараясь охватить разумом, что в ней развивается новая, абсолютно новая жизнь. Маленький, беззащитный, невинный человечек. Ребёнок, которому она подарит жизнь. Ребёнок Адриана. Ребёнок Кота Нуара. Нет, ей в это не верится. В горле встаёт противный комок, который ей никак не удаётся проглотить. Глаза щиплет. Веки сами собой быстро-быстро смыкаются несколько раз подряд, и с каким-то отстранённым удивлением девушка понимает, что плачет. Она и сама не знает, почему вдруг появились горячие слёзы. От радости? От разочарования? От злости? От восторга? Она несколько раз всхлипывает и закусывает костяшки пальцев, но не удерживается и тоненько скулит. Слёзы обильно катятся по щекам, падают вниз, на футболку, обволакивают Маринетт влажным коконом. Едва ли не впервые со своего возвращения домой она позволяет себе выплакаться всласть. И, как всегда бывает в подобных случаях, только теперь понимает, как ей этого не хватало. В слезах она находит успокоение.

***

Она возвращается к Алье и Тикки с красными глазами и чуть дрожащими руками. Тикки взволнованно летит ей навстречу, но Алья, ожидавшая именно такого, даже не двигается с места, терпеливо дожидаясь, когда расстояние между ними сократит сама Маринетт. И дожидается-таки. — Ну? — спрашивает она с нескрываемым любопытством. — Две, — севшим голосом отвечает Маринетт. Тикки с недоумением наблюдает за тем, как Алья восторженно визжит и крепко обнимает подругу. Реакция на простое числительное стоит выше её понимания. — Что случилось? — втискивается она между девушками и вертит головой. — Две полоски! — с умопомрачительной скоростью выпаливает Алья. — Я беременна, — уточняет Маринетт не так быстро и весело. Тикки описывает круг над головой хозяйки и треплет её по щеке. В её взгляде внезапно читается огромный возраст, усталость и безграничная тревога. Маринетт догадывается, в чём тут дело — память услужливо подсовывает рассказ про испанских супергероев. — Это чудесно, — неуверенно бормочет квами. Два взгляда — растерянный и усталый — пересекаются, и Тикки и Маринетт понимают друг друга без слов. Обеих волнует один и тот же вопрос: что теперь будет с миссией, возложенной на Ледибаг. Но это сейчас, потому что уже в следующее мгновение Тикки приоткрывает рот, поражённая внезапным озарением. — Маринетт, но ведь ты не замужем! — Конечно, она не замужем, — смеётся Алья. — Когда Адриану сообщать будешь, кстати? Я надеюсь, это он тебя осчастливил? Дюпен-Чен всплескивает руками и с размаху садится на кровать, всем своим видом выражая нежелание что-либо решать. Несколько секунд она машет руками, силясь подобрать нужные слова. — Я не знаю, — выплёвывает она, когда пауза становится слишком затянутой, и ложится. — Я ничего не знаю. Не знаю, как сказать родителям, Адриану, что вообще делать, ничего не знаю про беременность и роды. Ну, разве что только то, что схватки — штука болезненная. Вся уверенность куда-то улетучивается, и она вновь становится маленькой неуверенной Маринетт. Почему, скажите на милость, это происходит так не вовремя? Масштаб предстоящих работ вырисовывается перед ней во всей красе, и она обречённо стонет в подушку. Это будут самые тяжёлые и долгие девять — нет, кажется, восемь — месяцев её жизни. А ведь это всё мартини. Она зарекается никогда больше не пить в мужской компании. — Маринетт? — долетает до неё голос Альи. — Маринетт, ты должна немедленно сообщить Адриану. Протестующий стон. — Если ты не хочешь, я сама это сделаю, но потом не жалуйся. О, если Алья возьмётся сообщить эту новость, то после её стараний можно будет смело говорить «хуже уже не будет». Нет уж, пускай сугубо добровольная группа поддержки в лице Альи Сезер возьмётся за что-нибудь другое. — С Адрианом я разберусь, — бормочет Маринетт, приподняв голову. — Что я родителям скажу? — Можешь пока не говорить. — И как ты себе это представляешь? — Ну, ты всеми правдами и неправдами добьёшься брака, ребёнок родится уже после свадьбы и всё будет хорошо. А если им захочется посчитать, истерики закатывать будет уже поздно. Тикки недовольно хмыкает. Этот план ей явно не нравится. Как и Маринетт. Но ведь ничего лучше она придумать не может. — Ты ему сегодня скажешь? — подпрыгивает Алья в предвкушении. — Давай-ка я сначала сама обвыкнусь, а потом уже буду его шокировать. — Но… — Нет, — твёрдо говорит она. — Об этом он узнает от меня и только тогда, когда я буду готова признаться. Алья поднимает руки в примирительном жесте, и Маринетт позволяет себе улыбнуться. Тикки стремительно влетает в её поле зрения. — А как ты собираешься защищать Париж, скажи-ка мне, пожалуйста, — разлетается по комнате гневный тонкий голосок, и это тоже вызывает улыбки. — У меня ещё есть время. Разберёмся. — Ну-ну. Ты это Нуару скажи. Вот, пожалуйста: ещё одна причина помедлить с откровениями. Да только вот не может она уже прятаться. Слишком взрослая для этого. Пора поприветствовать ответственность во всех её проявлениях. А Тикки молодец. Действительно, почему бы ей не рассказать про беременность не Адриану, а Нуару? Может, так будет легче. Девушка чувствует, как уверенность в себе возвращается, занимает своё привычное место, вливает такие необходимые силы в тело, очищает разум. Вместе с уверенностью приходит желание действовать. Алья одобрительно улыбается — Маринетт видит это, когда садится и спускает ноги на пол. — Можно тебя кое о чём попросить? — спрашивает Сезер. — О чём? — Чур, подружкой невесты буду я! Они втроём смеются, счастливо и беззаботно, и незапланированная беременность перестаёт казаться таким уж ужасным событием. Рука ласково опускается на живот.

***

Уже поздним вечером Маринетт обсуждает с Тикки вероятность того, что они смогут найти и обезвредить Хищную Моль в ближайшие пару месяцев. Никому не хочется думать, что шансы близки к нулю. Никому не хочется ложно обнадёживать себя тем, что окончательная победа близка. Но если Маринетт придётся на время оставить свои обязанности, она собирается сделать это с лёгкой душой и чистой совестью. Ведь можно (и нужно) и не растрезвонивать про ребёнка супергеройского дуэта на весь Париж, а уход в тень объяснить тем, что враг повержен. Здорово? Здорово. Утопично? О да, ещё как утопично. Если уж они за столько лет не нашли Хищную Моль, как можно вообще надеяться сотворить чудо за несколько недель? Девушка со стыдом думает о том, что все эти годы они с Котом и не искали противника по-настоящему. Воспринимали его как должное и боролись с мелким злом. Поклялись защищать Париж и отдали его на произвол неизвестному носителю маски. И как это называется? Она напоминает себе, что разбираться с проблемами нужно по мере их поступления, а список и без того огромный: признаться Адриану и родителям; разрулить с Габриэлем его отрицательное отношение к женитьбе сына; обеспечить себе надёжное место в дизайнерском потоке, чтобы на неё не успели вылить тонны ехидных замечаний за время пассивной работы; окончательно разобраться с Хищной Молью… А в первую очередь, разумеется, нужно осчастливить будущего отца семейства. И вот тут Маринетт становится страшно. А вдруг Адриан не обрадуется? Вдруг он даже и не подумает на ней жениться — ведь выплачивать алименты семья Агрестов может с завидной лёгкостью? — Глупости какие, — успокаивает её Тикки. — Он ведь тебя любит. Всё уладится. — А если нет? Об эти три слова — «а если нет» — разбиваются все доводы, увещевания и аргументы. Девушку то и дело трясёт от липкого страха. Зато Тикки одобрила идею сообщить новость Нуару, и это радует. Маринетт звонит Адриану, скрестив пальцы и беззвучно шевеля губами. Ей необходимо, жизненно необходимо, чтобы он не был занят. К счастью, раздаётся всего два гудка. — Да? — Ты мне нужен. Коротко и ясно. Правда, голос слегка дрожит. На том конце провода повисает секундная напряжённая пауза — кажется, будто сам воздух вибрирует. — Сейчас буду. Она откидывает телефон на подушку и устало прикрывает глаза. То, что ей сейчас предстоит, не идёт ни в какое сравнение с тем, что она переживала во время обучения в Лондоне или первого показа. Волнение от известия Хоггарта о том, что он видел превращение, было ничем по сравнению с сегодняшним волнением. Она была бы не против ещё разок пройтись по грани раскрытия перед этим ублюдком-англичанином, если бы это помогло. Но это не поможет. И смотреть надо лишь на предстоящее. Кот не врёт — он приходит быстро… слишком быстро. Маринетт не успевает морально подготовиться. Нуар оглядывает комнату с таким видом, словно он готов в любой момент отразить чьё бы то ни было нападение, но видимой опасности нет. Он порывисто подходит к ней, оглядывает с ног до головы, недоумённо чешет затылок. — Я думал, у тебя что-то срочное? — Я… Губы немеют в самый ответственный момент. Она утыкается лбом в его грудь и заливается слезами.