Лилии не прядут

Он терпеть не может, когда Маринетт — Маринетт, за которую он несёт ответственность — плачет. Может быть, в какой-то степени он даже боится её слёз. Он самому себе кажется невероятно беспомощным, злится на себя за это и за то, что не сумел ничего предотвратить. Он испытывает рассеянную злость на причину слёз — особенно, когда не знает эту самую причину. А ещё ему становится стыдно. Вот и теперь, когда Маринетт дрожит и обливается слезами, уткнувшись в его грудь, у него просто опускаются руки. Он возвращает себе человеческий облик — девушка никак на это не реагирует, да и вообще, кажется, не замечает превращения — и неловко поглаживает её по спине, желая лишь одного: чтобы слёзы иссякли, а тело перестало трястись. Адриан поднимает голову, силясь придумать утешительную речь, и видит, как квами вылетают в открытое окно — Плагг с недоумённым видом, Тикки — с озабоченным. Они о чём-то негромко переговариваются, и молодой человек жалеет, что не слышит, о чём именно. А ещё он язвительно думает, что Плагг мог бы и не бросать его один на один с плачущей Маринетт. А та бессвязно бормочет какие-то отдельные слова — «виноват», «отец», «рано» — но они ни на шаг не приближают его к разгадке. Проходит несколько мучительных минут, прежде чем всхлипывания и поскуливания наконец-то затихают. Наступившая тишина пугает Адриана куда больше, чем всё, что происходило до этого. Ему кажется, что барабанные перепонки вот-вот лопнут. Эта тишина слишком резко обрывает плавное течение его мыслей. И где только носит квами, когда они так нужны? Маринетт поднимает заплаканное лицо. Он испытывает острую жалость, когда видит покрасневшие глаза и беспомощно сложенные бантиком губы. Она же ещё совсем ребёнок. Что бы ни послужило причиной истерики, он обязан разобраться с этим раз и навсегда. У него тоскливо посасывает под ложечкой. — Так ты мне расскажешь, что случилось? — Я беременна, — просто заявляет она, шмыгает носом и начинает долгий рассказ, из которого Адриан выуживает, что она больше никогда не станет пить в компании мужчин, что у неё ещё слишком много планов, которыми нужно заняться в ближайшее время, а ещё — что она боится признаваться во всём родителям. Его глаза округляются всё больше и больше. На словах о родителях он бесцеремонно её перебивает. — Они всё равно должны обо всём узнать. — Я не говорила, что они не узнают, — удивлённо отвечает Маринетт. — Просто это будет позже. Мне страшно. — Да уж, — вздыхает молодой человек, притягивая её к себе и крепко обнимая. — Мы с этим разберёмся. Она доверчиво прижимается к нему, и Адриан сглатывает, чтобы избавиться от кома в горле. Сказать, что известие его огорошило — ничего не сказать. Он совершенно ничего не знает о том, что ему теперь делать. Больше всего на свете ему хочется сделать вид, что это его не касается, и куда-нибудь уйти. Ему вдруг катастрофически не хватает кислорода. — Подожди, пожалуйста, — мягко отстраняет он Маринетт и спускается вниз, вниз, чувствуя под ногами ступени и мечтая, чтобы всё это оказалось сном, отказываясь оглядываться и встречаться с девушкой взглядом. Колокольчик укоризненно звенит ему вслед. Ветер принимает страдальца в свои объятия. Адриан чуть ли не бежит прочь от пекарни, пытается собраться с мыслями, прийти в себя, сообразить, что нужно делать дальше. Он не может сейчас вернуться обратно, не может снова услышать несвоевременное известие о беременности, не может возложить на себя столь большую ответственность. Не может быть трусом перед Маринетт, поэтому он обязан вернуться. Да, он не готов. Совсем не готов. Но кому сейчас легко? Маринетт ведь тоже не ожидала такого поворота событий, а ей в разы тяжелее, чем ему. Он должен войти в её положение, помочь ей, снять с её хрупких плеч тяжесть известия. Он мужчина, в конце концов. Он, а не она. Но ему до дрожи не хочется принимать серьёзные решения.

***

Адриан возвращается обратно довольно скоро и застаёт Маринетт в слезах. Квами до сих пор нет, и это вызывает сильную досаду. Где их носит, когда они так нужны?! Девушка смотрит на него насупленно, обиженно. Он протягивает ей пышный букет белых лилий (да будут благословенны работники цветочных магазинов с привычкой закрываться поздно). — Давай, прекращай плакать. Амброзия медленно наполняет комнату. От вытянутых лепестков словно исходит серебристое сияние — разумеется, обман зрения, глупая выдумка, но почему бы ей не оказаться правдой? Маринетт удивлённо икает, сопровождая это последним всхлипом. Дрожащие пальцы неуверенно обхватывают букет. А мгновением позже молодой человек прижимает её к себе и гладит по волосам, легонько покачивая из стороны в сторону. — Всё будет хорошо, — шепчет он с ласковой полуулыбкой на лице. — У нас будет очаровательная дочка. — Или сын, — доносится до него ворчливый ответ. — Или сын. Не волнуйся только. Я сегодня же поговорю с отцом. Маринетт ощутимо напрягается. — Ему это не понравится. — Придётся смириться. — Ты серьёзно? Да он нас с потрохами съест! — Он же тоже человек. Должен понять. Она поднимает на него лицо с сурово сведёнными бровями, с тонкой полоской губ (и чуть подрагивающим уголком) — а он вдруг осознаёт, что Габриэль и человек для неё — понятия несовместимые. Как и для него, в принципе. Он ей врёт, потому что в его внутреннем мире уверенностью и не пахнет. Где-то же она должна быть, эта уверенность. Почему не у Маринетт? Ох, ему так неохота разговаривать с отцом. Страшит даже не сам разговор и не перспектива признания в том, что дизайнер в скором времени станет дедушкой. Страшит полная неосведомлённость о том, как он на это отреагирует. Но что бы ни случилось, Маринетт должна выйти сухой из воды. Это Адриан знает наверняка. По-другому быть не должно. Пора принимать удары на себя. Это его долг. И этим он и будет заниматься, если (если? Когда!) они поженятся. Когда на горизонте мелькает определённость, становится гораздо легче. Только вот обидно, что для принятия важного решения ему необходим сильнейший ментальный пинок, пересекающийся с реальностью в самых взрывоопасных точках. Неужели нельзя справиться иначе? Видимо, кто-то свыше решил, что нельзя. Адриан смотрит на часы и вспоминает, что давно должен быть дома. Может, вечером отец более податлив, чем в светлое время суток? Вот вернётся домой и сразу же пойдёт к нему. Он неуклюже усаживает Маринетт на кровать и откидывает чёлку с её глаз. — Выспись, хорошо? Вернётся Плагг — отправь его домой. У неё нет возможности оспорить почти явный приказ — Адриан торопливо уходит из комнаты.

***

Ему приходится идти домой по улице и в полном одиночестве. К тому моменту, как он подходит к родным стенам, Плагг так и не появляется. Чертыхаясь и проклиная квами на чём свет стоит, Адриан тоскливо смотрит на приоткрытое окно своей комнаты и прикидывает, каким образом ему придётся подниматься по лозе и выступам. Когда он наконец-то возвращается туда, откуда и уходил, желание поговорить с отцом практически исчезает. Он напоминает себе, что Маринетт на него надеется. Это единственное, что в эту минуту может заставить его выйти из комнаты. Противный страх жмётся где-то в груди, покрывает ладони мелкой дрожью, делает ноги ватными. Адриан резко одёргивает себя каждый раз, когда замечает признаки малодушия. Путь до комнаты отца ещё никогда не был таким долгим и мучительным. Каждый шаг даётся с трудом. Он робко стучится и приоткрывает дверь. Габриэль поворачивает голову на звук. Несколько бесконечных секунд Адриан пытается понять, что ему кажется неправильным, что в этой ситуации противоестественно. А потом приходит озарение. Отец снял очки перед сном. Габриэль смотрит на него прищурясь, и его блёклые глаза выглядят так… беспомощно, когда перед ними нет надёжной стены из линз. Да и общий облик вдруг теряет свою величественность и устрашающую горделивость. Человек, увидевший Габриэля таким, и не подумает, что кроется за обманчивой внешностью. — Ты что-то хотел? — приглушённо, устало спрашивает мужчина, и Адриан собирает всю свою волю в кулак. — Маринетт беременна. Удивление. Ярость. Ярость плещется на дне близоруких глаз. Несколько мгновений — и она сменяется злорадством. — Предохраняться не учили? — Я был… Адриан замолкает. Ему страшно не хочется выставлять себя идиотом. — Ты был? — насмешливо возвращает его Габриэль к разговору. — Я немного выпил. Недоверчивое хмыканье. — И что ты теперь будешь делать, скажи-ка мне? Вот оно. Без шанса на ошибку. Вернуть сказанное он не сможет. В голове неожиданно становится ясно-ясно, будто бы он и не боялся только что. — Я на ней женюсь. И мне плевать, устраивает тебя это или нет. Как только слова слетают с его губ, как только позади остаётся самое тревожащее, приходит умиротворение. Давно надо было так сделать. Габриэль задумчиво покусывает губу и трёт ладони друг о друга. Юноша знает: это верные признаки того, что он нервничает. Или решает какую-то сложную задачу, и второе сейчас более вероятно. — Она может сделать аборт, — холодно бросает дизайнер, и от этих слов по спине проходит волна мурашек. — Нет. — Почему? — Ты бы позволил маме так поступить? Молчание. — Вот и я не позволю, — ровным тоном продолжает Адриан. — Выплачивай ей алименты. — Нет. Я же сказал: я женюсь. Он не сводит взгляда с отца и видит, как его лицо выражает… удовольствие? гордость? Только вот он не успевает рассмотреть выражение как следует. Габриэль снова сковывает себя маской. — Ты считаешь, я позволю тебе такую глупость? — Я не спрашивать пришёл, а ставить в известность. — Ну-ну, — кривит тот в усмешке губы. — Семью с нуля на ноги ставить сам будешь? — Буду! — запальчиво восклицает юноша. — Я же не могу провести около тебя всю жизнь! И снова — то неуловимое, мимолётное выражение… У Адриана сжимается горло при мысли о том, что он так близок к его разгадке — и в то же время так недосягаемо далеко. Да что, чёрт возьми, вообще творится в голове у его отца?! Уголки бледных губ ползут вниз. Создаётся впечатление, что глаза подёргиваются тонкой плёнкой. Скулы резко очерчиваются на контурах щёк. Руки несколько раз сжимаются в кулаки и разжимаются обратно. А голос отца, вопреки ожиданиям, звучит мягче, чем обычно. — Ты устал. Мы обсудим это завтра. — Да нечего тут обсуждать! — Завтра, — вкладывает Габриэль в это слово последний строгий аккорд. — А теперь уходи. Ослушаться Адриан не решается. Он не видит, насколько задумчиво отец смотрит ему вслед.

***

Габриэль знал, что этот момент рано или поздно настанет. Но изо всех сил надеялся, что на сей раз всё случится поздно. Ага, как же. Фортуна ехидно подстроила всё по собственному желанию и убежала, помахивая белым платочком. И, разумеется, её желания не совпали с его планами. Он так не любит непредсказуемость. Нет, ну в самом деле: для себя он прописал будущее сына на несколько лет вперёд. И свадьба должна была состояться в том же самом планируемом будущем. А теперь что? И Маринетт тоже хороша. Ему казалось, что у неё-то есть голова на плечах. Быть не может, чтобы она поступилась своими амбициями. Габриэль так привык рассматривать окружающих как самого себя, что ему и в голову не приходит, что в Маринетт могут мирно уживаться честолюбивые цели и материнский инстинкт, во всю глотку требующий завести семью. Да, ей и Адриану уже по (кстати, а сколько им?) — уже достаточно лет для того, чтобы принимать ответственность, но ведь это не значит, что они должны сломя голову бросаться в сети брака, верно? Для этого всё-таки надо внутренне созреть. О том, что он сам женился до двадцати, Габриэль старается не думать. Его пытаются захлестнуть волны воспоминаний, но он держится, не позволяя им разрушить воздвигнутую стену. Слишком много боли. Слишком дезориентирует. Но никакие усилия не спасают его от облика жены, пляшущего на закрытых веках. Ему даже чудится её аромат — терпкий, почти лимонный душок вербены. Если он потерял голову в своё время, разве может он винить сына в том же? Зелёные глаза смотрят на него с укоризной. Наверно, он слишком печётся об Адриане. Словно в компенсацию за его мать. Не пора ли прекратить? Но ведь он не может. Привычка, въевшаяся буквально под кожу, так просто не исчезнет. Ему придётся долго стараться. Разве Адриан не заслужил полную свободу? Под воображаемым (или действительно когда-то бывшим?) взглядом жены Габриэль чувствует лёгкий укол совести. Совести, о которой он давным-давно и думать забыл. Да и сейчас не против кинуть её в туман забвения. Как только он обещает себе поговорить с Адрианом по душам и выяснить, чего тот всё-таки хочет, совесть успокаивается.

***

Адриан бессонно пялится в потолок. Он старается придумать, как повлиять на отца, но на ум ничего не приходит. Вот просто ни-че-го. Пусто. И Плагга до сих пор нет. В Адриане просыпается неясная тревога. Вообще-то, квами обычно не улетают так надолго. А ведь он даже не знает, где они сейчас. Он чувствует себя в ответе за своего квами. А его нет. В душу закрадываются самые страшные подозрения. Он порывается позвонить Маринетт и узнать, не у неё ли они оба, но вовремя вспоминает, в каком состоянии её оставил, и великодушно решает дать ей выспаться. А тревога за Плагга упорно точит его изнутри. Он не может даже предпринять что-нибудь для поисков, поскольку в человеческом облике ничего сделать не может, а для превращения нужен Плагг. Он тяжело вздыхает. Голова стремится лопнуть от переизбытка мыслей и впечатлений. Сон мельтешит где-то на задворках сознания, но совсем не стремится познакомиться поближе. По комнате разносится ещё один — обречённый — вздох. А следом за ним — хихиканье. Адриан рывком садится на кровати. — Плагг? — напряжённо спрашивает он, безуспешно вглядываясь в темноту. — Кто же ещё? Нашёлся. Юноша чувствует небывалое облегчение. А следом за ним — раздражение. — Где ты был? — требовательно спрашивает он, когда наконец-то видит чёрного кота рядом с собой. — С Тикки гулял. — Что ты шлялся с Тикки, я и без тебя знаю. Я спрашиваю: где ты был? — Тебе это всё равно ни о чём не скажет. — Плагг! — Фу, какие мы грубые, — зевает квами и устраивается на своём привычном месте. — Спокойной ночи. Минута — и от Плагга слышно только умиротворённое посапывание. Адриан сдавленно ругается себе под нос и сам готовится уснуть. Он успел усвоить, что будить Плагга бесполезно — он не встанет, пока не выспится, а на постороннее вмешательство не реагирует. Ну ничего, с утра-то он с ним поговорит.

***

Ночь приносит с собой грозу. Открытая форточка громко хлопает, повинуясь неистовому ветру. Стёкла пронзительно звенят, в комнату проникает холодный запах озона и чего-то терпкого, похожего на сырую землю — хотя откуда бы ей взяться в центре города? Трость толкает раму, закрывая форточку, и несколько раз дёргает шпингалет, прежде чем тот всё-таки поворачивается, закрывая ливню доступ в помещение. На тонком-тонком слое пыли на подоконнике виднеются три следа — маленькие вытянутые тельца и огромные круги там, где лежали головы. Хранитель довольно улыбается своим мыслям.