Лилии не прядут

Маринетт стоит, зажмурившись, и проклинает себя за всё на свете: за то, что по воле случая она спряталась именно за этим стендом; за то, что рядом с ней проходит весьма неприятный разговор; за то, что главной фигурой разговора является не кто иной, как Бен Хоггарт… Она задерживает дыхание и вжимается в стену, стараясь стать как можно незаметнее. Она боится, отчаянно боится, что её присутствие обнаружится. Ничего хорошего из этого не выйдет. Сердце колотится так бешено, что его, кажется, слышит весь колледж, но стоящие буквально в двух шагах молодые люди не обращают на это никакого внимания. — Ну как? — отчётливо слышит она мерзкий, до чёртиков надоевший голос. — Подкинул. — На тебя никто не подумает? — Вот увидишь, всё пройдёт гладко, — она не узнаёт собеседника, но представляет себе человека, до ужаса похожего на Хоггарта. — Он и сообразить ничего не успеет, как попадётся. На несколько долгих секунд воцаряется тишина. — Ты ничего не слышал? — напряжённо спрашивает вдруг Бен, и Маринетт едва не вскрикивает. Сейчас, сейчас они, разумеется, её найдут, и… Бен смеётся. — Ну и лицо у тебя! Не бери в голову, я пошутил. Держи себя в руках, а то выдашь нас при первой же возможности. Тяжёлые шаги уведомляют девушку о том, что студенты ушли. Она выжидает ещё немного — для верности — и выбирается из своего укрытия. Нечаянно подслушанный разговор заставляет её серьёзно задуматься. То, что Бен использовал своего собеседника для грязной работы, кажется ей само собой разумеющимся. Ничего другого она от него и не ждала. Вопрос в том, для чего именно он его использовал. А ещё — кто этот таинственный «он», который должен попасться. Она интуитивно чувствует, что за всем этим стоит какая-то ужасная и, может быть, даже опасная история. Ей хочется, наверно, храбро встать на сторону истины и сорвать планы этого противного англичанина, но благородные порывы умирают через несколько шагов, когда она уходит по коридору от места непреднамеренной встречи. Остаётся только приглушённый гнев. И беспокойство. Что-то точит её изнутри, подталкивает к установлению истины, к вершению справедливости. Хочет ли она этого? О да, она хочет, чтобы Бенджамин Хоггарт получил по заслугам. Правда, это не справедливость, а месть, но какая разница, правда? Даже это желание — желание отомстить — не задерживается надолго. Лондонский туман проникает в приоткрытые окна, в разум, в мысли, отравляет незаметно. Маринетт становится такой же жертвой апатии, как и многие из окружающих её людей. Ей не нравится возникающее где-то глубоко внутри наплевательское отношение ко всему подряд, но поделать с ним она ничего не может, сопротивляться не желает, и безразличие кропотливо овладевает всеми её мыслями и побуждениями. Могла ли она предположить, что всё так обернётся? Нет, конечно. Лондон представляется ей большим пауком, в паутину которого слепо шагают все его обитатели. Она всего лишь ещё одна муха. Нет, божья коровка. Всего лишь обед. Этот город съест её со всеми потрохами. Что ж, приятного аппетита. Другого исхода она и не заслуживает. И всё-таки ей немного любопытно, что там опять придумал Бен, кого это затрагивает и чем всё закончится.

***

Колледж с самого утра похож на разворошенный улей, чего никогда раньше не было. Маринетт проходит по надоевшим коридорам, но везде видит одно и то же: встревоженные лица, какое-то застывшее ожидание в глазах… Это всё сбивает её с толку. Она находит свою группу; они тоже подвержены общему настроению. — Что произошло? — спрашивает она у одного, другого, третьего одногруппника, пока не получает ответ. — У мистера Коннорса директор нашёл наркотики. Прямо на столе, среди документов, представляешь? Теперь оживление передаётся и Маринетт. Она не может и не хочет верить своим ушам. Мистер Коннорс — и наркоман? Нет, бред какой-то. Но ведь директор не будет врать, правда? Маринетт вспоминает лицо преподавателя черчения, его надтреснутый голос, лысоватую голову, растерянный и наивный взгляд голубых глаз… и не верит. Это массовое помешательство, наверно, или она внезапно сошла с ума, или ей всё это снится, но мистер Коннорс не может быть замешан в грязных делишках. Не его профиль. Как жаль, что она не может ничего сделать. Как хорошо, что она не обязана ничего делать.

***

Бенджамин Хоггарт приходит на пару по цветоведению в самом приподнятом настроении, в котором он только может быть. А вот преподавательница, миссис Коннорс, являет собой полную его противоположность. Она сидит за столом так, словно у неё нет никаких сил из-за него подняться, рассеянно поглаживает заметно округлившийся живот — ещё немного, и она уйдёт в декретный отпуск — и часто-часто моргает, чтобы, наверно, не допустить слёз. То, что к ней пришли третьекурсники, доходит до неё не сразу. — Как ваш муж? — приторно-участливым тоном спрашивает Бенджамин, вглядываясь в мягкие черты лица. Она поднимает растерянный взгляд и моргает ещё несколько раз, прежде чем ответить. — А, мистер Хоггарт, доброе утро… Всё хорошо, да, спасибо. — По вам не скажешь. Маленькая слезинка всё-таки скатывается по щеке, и Бен едва ли не впервые в жизни чувствует угрызения совести. — Карла увольняют. Меня… я тоже ухожу. Это известие становится для Бена самым настоящим ударом. Только об одной женщине он отзывался с каким-никаким уважением — о ней. Признаться честно, иногда он позволял себе думать о ней не только как об учителе, тем более — как о чужой жене. Ему страшно не хочется, чтобы она уходила. А виноват во всём он. Хоггарт с трудом дожидается конца пары. Его гложет беспокойство и желание кому-нибудь выговориться. Но кому? В его окружении, как на подбор, одни мерзавцы. Он уже готовится с головой погрузиться в отчаяние, как вдруг спасительным маячком мелькает воспоминание о Маринетт. Она выслушает. Даже если ей не захочется, всё равно выслушает — он её заставит. Ему хочется видеть около себя человека, которому можно доверять, и это очень его пугает. Маринетт отыскивается в коридоре. Бен бесцеремонно берёт её за плечо и отводит в сторону. Девушка вырывается и брезгливо морщится, но сейчас это его ни капли не задевает. — Мисс… — Мадемуазель, — холодно перебивает она его. Ему не до споров. — Хорошо. Мадемуазель Дюпен-Чен, вы должны меня выслушать! Если бы взглядом можно было замораживать, он превратился бы не просто в ледяную статую, а в целый айсберг. — Это я подкинул пакет мистеру Коннорсу. — Что?! Маринетт слышит самую искреннюю, самую отвратительную, самую невероятную и нежеланную исповедь в своей жизни. За десяток минут она узнаёт, что в Бене Хоггарте сокрыто столько низменных порывов, что и представить страшно. С отстранённым презрением она выслушивает, как Хоггарт расписывает своё отрицательное отношение к мирному и незлобивому учителю черчения, свою лёгкую (или нет) зависть к тому, что он окольцевал нынешнюю миссис Коннорс, и ей становится так противно, будто это она стояла за всем. — Я просто хотел устроить ему небольшую нервотрёпку. Я не знал, что всё так повернётся. — А от меня-то вы что хотите? Я вашу совесть от мук не избавлю. Бен нерешительно приоткрывает рот. — Может… может, я смогу всё исправить? Я сделаю так, чтобы их не увольняли. Маринетт недоверчиво хмыкает и уходит, оставляя Хоггарта наедине с угнетающими мыслями.

***

Она видела, что он раскаивался на самом деле. Разыграть спектакль такого уровня даже ему не под силу. Она знала, что вернуть всё на круги своя он попытается с помощью шантажа. Она сознавала, что Бен ещё может измениться, раз в нём есть то человеческое, чего она никогда в нём не видела. Но ей так хотелось одержать над ним ещё одну, важнейшую победу… Что-то важное умерло в её душе, когда она решила, что Бенджамин не заслуживает второго шанса, возможности проявить себя. Правда о наркотиках выплыла наружу именно благодаря ей. Бен Хоггарт был исключён из колледжа на последнем году обучения. Только после этого Маринетт почувствовала мрачное удовлетворение, словно одним этим шагом она отомстила ненавистной стране.

***

Маринетт неторопливо, с опаской идёт по улице, помня о том, что на ней лежит ответственность за новую жизнь. Эта мысль преследует её буквально повсюду: она судорожно сжимает перила, спускаясь по лестницам, медленно и аккуратно ложится спать, не рискует крепко обниматься… Тикки, видевшая на своём веку немало беременных женщин, только посмеивается, но не даёт ни одного совета. Они обе считают, что Маринетт должна учиться уживаться с этим самостоятельно. Девушка напевает себе под нос что-то непонятное, полузабытое, но оттого ещё более очаровательное, как вдруг Тикки стремительно вылетает из сумочки. — Ты с ума сошла? — вскрикивает Маринетт, подставляя ладони лодочкой. — Я уловила превращение. Хищная Моль неподалёку. У неё пропадает дар речи. Тикки не слышит ответа и умоляюще складывает лапки. — Пожалуйста, Маринетт! Это твой долг! Надо успеть, пока в Париже не появилась очередная акума. Ледибаг гордо поднимает голову где-то внутри, и следом за ней голову поднимает и Маринетт. Тикки права — они обязаны забрать у Хищной Моли камень чудес. Ноги сами сворачивают в пустой тупичок. В ответственные моменты Тикки руководит Ледибаг уже в превращении — но только тогда, когда без её помощи не обойтись. Так происходит и на этот раз. Ледибаг открывает глаза после яркой вспышки, а в голове у неё становится ясно-ясно, как бывает только в такие моменты. Они безумно ей нравятся. Внутренним маячком квами ведёт её к цели. Ледибаг бездумно переставляет ноги, повинуясь указаниям. «Я должна позвать Кота Нуара», — взволнованно думает она. «Некогда», — строго отвечает ей Тикки, но даже она тревожится из-за того, что напарника нет рядом. Более страшная мысль приковывает супергероиню к месту. «Я использую талисман удачи, а через пять минут Хищная Моль узнает, кто я такая. Вдруг мне не хватит пяти минут?» Молчание. «Тикки, мне может не хватить времени!» «Знаешь, чисто теоретически…» «Что?» «А вдруг получится использовать талисман удачи сейчас, а потом превратиться снова? Получить оружие заранее?» «Думаешь?» «Попробую». Ледибаг механическим движением призывает талисман удачи и в очередной раз убеждается, что Фортуна её недолюбливает. Нет, серьёзно, она ожидала чего-то грандиозного, устрашающего, опасного… …но на руки ей падает всего лишь серебряный перстень с опаловым кабошоном. Она чертыхается и в который уже раз обещает себе разобраться с настройками этого обожающего подставы йо-йо, но от размышлений отвлекает вспышка — превращение проходит сразу же. Кольцо остаётся у неё в руках, что не может не радовать. Только вот Тикки выглядит страшно измождённой. Она даёт квами забраться в рюкзак и изрядно опустошить пачку печенья, а сама тем временем разглядывает подарок от йо-йо. Почему-то кольцо кажется ей смутно знакомым, будто она на ком-то его видела, но память отказывается сотрудничать. А в отчётливых воспоминаниях такого ни у кого нет. Маринетт крутит кольцо, любуясь переливами цвета, и думает, как его можно использовать против Хищной Моли. Мало-помалу из разрозненных образов медленно выкристаллизовывается красивый и не лишённый доли логики план. Да только вот в этом плане не находится местечка перстню. У Тикки тоже нет никаких идей, зато есть желание найти злодея — и спасти Нурру — и это вкупе с перекусом придаёт ей свежих сил. Ледибаг следует указаниям квами, но абсолютно не анализирует окружающую местность, поскольку все её мысли заняты одним: как использовать кольцо, надетое на всякий случай на её безымянный палец. А Тикки, поглощённая азартом, не считает нужным указать на то, что они перемещаются по до боли знакомому маршруту. Мысли о ребёнке отходят на задний план. Ледибаг отыскивает открытое окно и плавно приземляется на пол в пустой комнате. Окидывает взглядом заправленную кровать, комод, на котором ничего не стоит, письменный стол и толстый ковёр на полу, но ничего, ничего в этой спальне не говорит об её хозяевах. Тикки просит идти дальше, и девушка открывает дверь. Пустой (и, кажется, знакомый) коридор и внутренний маяк ведут её к массивной двери. Сердце гулко стучит где-то в глотке. Ей страшно, так страшно выступать против основного противника в полном одиночестве. Она вдруг думает, что у неё всё-таки было время позвонить Адриану, но теперь поздно. Шаг. Это самая опасная из всех её затей. Адриан её убьёт. Шаг. Если раньше это не сделает Хищная Моль. Шаг. Ей бы что-нибудь очевидное и эффективное, а не жалкую побрякушку, которая оттягивает руку своей неопределённой ролью. Шаг. Идти некуда. Дверь прямо перед ней. Разве что назад, но она не может отступить сейчас, когда игра началась. С мягким стуком она поворачивает ручку. И делает шаг. Её пугает сумрак, царящий в комнатке, а Тикки так некстати прячется на задворках сознания, и она остаётся один на один с неизвестностью и мужским силуэтом в окружении белых бабочек. Хищная Моль мучительно медленно разворачивается. Ледибаг сковывает лицо в кои-то веки пригодившейся маской. Глаза, привыкшие к освещению, замечают почти торжествующую улыбку тонких губ. — Добро пожаловать, Ледибаг, — шевелятся эти самые губы, донося до неё тягучую речь. — Не ожидал тебя увидеть. Где Кот Нуар? — Не твоё дело, — еле выдавливает супергероиня. — Советую не тянуть время. Отдай камень чудес. Хищная Моль смеётся. Ледибаг чувствует себя бессильной. План летит ко всем чертям. — Значит, Нуара нет. Если честно, я удивлён. Как же он отпустил тебя одну? Она надеется, что молчание может сойти за презрительное. Мысли почему-то разлетаются во все стороны, она не может связно додумать ни одного варианта ответа. Кто её просил сюда тащиться? Хищная Моль словно вытягивает из неё желание сопротивляться, подозрительно усыпляет внимание. Она хочет закричать, разрушить эти чары, которые она сама же и придумала, но ничего не получается. Глупое тело не собирается реагировать на желания. Она чувствует себя так, словно старательно подготовила ловушку, а потом сама же в неё и попалась. Кровь шумит в ушах, и Ледибаг не слышит, что произносят бледные губы. Она лишь видит, как они шевелятся, как Хищная Моль поднимает трость, как целая стая бабочек взмывает вверх, меняет свою окраску на тёмно-фиолетовую, направляется к ней… — Нет! — находятся откуда-то силы закричать, разбить оковы, поднять руки в нелепом, но таком горячем желании защититься от акум. Она с ужасом наблюдает, как к ней приближается самая быстрая акума, как равномерно поднимаются и опускаются тёмные крылья. Она знает, что спасения нет. Да только вот Хищная Моль поражённо вскрикивает, и акумы возвращаются к нему. На несколько секунд всё замирает в недоумении. В глазах злодея отчётливо читаются удивление и гнев. Ледибаг не понимает, что происходит. — Откуда оно у тебя? — хрипло и требовательно спрашивает мужчина и подходит ближе. — Что? — Не притворяйся, будто не знаешь! Откуда у тебя это кольцо? Она ещё не успевает отреагировать, а тяжёлая рука опускается на плечо, пальцы больно впиваются в кожу, и она отступает назад, назад, пока не упирается в стену, ведомая этим обозлившимся владельцем камня чудес. Она отчаянно нуждается в том, чтобы в эту минуту Тикки взяла ответственность на себя, но квами не хочет брать контроль над ситуацией. Или не может. Если так, то Ледибаг осталась одна-одинёшенька, и это её совсем не радует. — Отдай его сюда! — повелительным тоном заявляет Хищная Моль, и девушка сжимает ладонь в кулак. — Нет. Краем глаза она улавливает какое-то резкое движение, взвизгивает, но визг тут же переходит в бульканье: рукой, которой мужчина только что сжимал её плечо, он теперь обхватил шею. Ледибаг ненавидит стальную хватку. Ледибаг боится, что это последнее, что она успеет возненавидеть. Зря она пришла одна. Ой, зря. Она извивается так усиленно, что кажется невероятным, что у неё не получается вырваться. Пальцы в красных перчатках яростно скребут по широкой ладони, пытаются освободить шею, но безрезультатно. К глазам подкатывают злые слёзы. Лёгкие начинают гореть. Она широко открывает рот и пытается вдохнуть спасительную порцию воздуха, и ладонь исчезает. Кислород она прямо-таки глотает под пристальным взглядом светлых глаз. — Кольцо не твоё, — цедит Хищная Моль. — А камень чудес твой? — ядовито отвечает Ледибаг, потирая шею. — Может, обменяемся? Он откровенно колеблется, и это придаёт ей уверенности. Проклёвывается надежда на счастливый исход. Рука в фиолетовой перчатке совершает рывок к кольцу. Инстинктивно девушка прячет руку за спину. Не может же она отдать своё единственное оружие? Раз кольцо так дорого Хищной Моли, следует добиться обмена. Пальцы снова обхватывают шею. Супергероиня хрипит и тщетно пытается освободиться. На этот раз становится ещё больнее, будто кожа, познавшая безжалостные прикосновения, откровенно протестует. Девушка взмахивает рукой и случайно задевает брошь. Единственный выход из положения рисуется перед ней во всей своей красе. Хищная Моль прекращает её душить и грубо хватает за запястье, но она успевает сорвать камень чудес. Комнатка озаряется вспышкой, Ледибаг закрывает глаза… …а когда открывает, протирает их, чтобы убедиться, что у неё не начались галлюцинации. Перед ней стоит мрачный-премрачный Габриэль Агрест. — Вы? — испуганно хрипит она. — Я, — с ненавистью и какой-то усталостью отвечает он, вздыхает и протягивает руку. — Это семейная реликвия. Отдай мне перстень. Она переводит взгляд с Габриэля на опаловый перстень, и только сейчас до неё доходит, что благодаря этой безделушке Хищная Моль и не подумал забрать у неё серёжки, а переключил своё внимание на более дорогую для него вещь. Да, она отобрала брошь. Но это ещё не всё. Она снова прячет руку за спину. — Почему? — спрашивает она и надсадно кашляет. Горло невыносимо болит. Что ж, теперь она знает, как себя чувствует человек, которого едва не придушили. — Почему вы создавали злодеев? — Просто вам, глупцам, камни чудес достались с лёгкой руки, вы в них совершенно не нуждались! Если бы я их получил, то… Габриэль осекается и с подозрением смотрит на неё. — То? — Ничего, — бормочет он. Настаивать ей сейчас кажется не лучшей идеей. — Почему причины акуманизации стали серьёзнее? — А до тебя не дошло, что последние злодеи сильнее? — Что, кстати, случилось с Драматургом? Я так и не поняла. — С Драматургом, — горько усмехается дизайнер. — Ему невеста изменила за полторы недели до свадьбы. До чего же нелепая ситуация: она стоит и мирно разговаривает со своим заклятым врагом. Не учитывая того, что у неё до сих пор горят лёгкие, а шея по ощущениям превращается в один большой синяк, всё довольно замечательно. Ну, и ещё в минусы можно записать то, что враг оказался отцом парня. Ледибаг хочет сказать ещё что-то, но комнату озаряет ещё одна вспышка, и далеко не сразу до девушки доходит, что Тикки вымоталась настолько, что не смогла дольше удерживать её в роли божьей коровки. — Вы?! — восклицает Агрест-старший, и Маринетт гордо поднимает голову. — Чёрт возьми! — Пожалуй, мне пора, — тихо говорит она, когда Тикки и Нурру забираются в сумочку на бедре, куда попадает и брошь. — Мадемуазель Дюпен-Чен, отдайте перстень. — Это не ваш перстень, — качает она головой и подбрасывает предмет обсуждения в воздух с надлежащими словами. Боль в горле проходит. Шея по бокам ещё пульсирует, но, утешает себя девушка, от добра добра не ищут. Габриэль останавливает её у двери. — А Адриан… Адриан знает, что вы ведёте двойную жизнь? — Тот же вопрос вам. — Нет. Ну да, она и сама в курсе, что нет. — Я же могу попросить вас ничего не говорить ему? Маринетт хочет съязвить, хочет нанести рану этому человеку, человеку, который изводил её годами в целых двух обликах, но что-то её останавливает. Она смотрит в его усталые глаза, на немного сгорбленную спину, на напряжённые руки и испытывает острую жалость. А потом думает о том, что правда сделает с Адрианом, что она сделает с их слабыми, но всё-таки существующими узами отца и сына. Она решает, что не имеет никакого права рушить их жизнь. — Он ничего не узнает. — Спасибо. Это обещание связывает их незримой нитью, вынуждает обоих держать язык за зубами. Габриэль смотрит на Маринетт и видит в ней олицетворение милосердия. Маринетт снова берётся за ручку двери и снова её останавливает голос Агреста-старшего. — Я слышал, вы беременны? — И что из того? — Простите, мадемуазель Дюпен-Чен. Если бы я с самого начала знал, что это вы, я бы… ну, не пытался нанести вам увечья. Не знаю, что на меня нашло. Она не собирается слушать его дальше и наконец-то выходит в коридор. Против своей воли она улавливает в словах Габриэля лицемерные нотки.

***

— Ты звал? — раздаётся голос Адриана за спиной. Габриэль разворачивается и чуть дрожащей рукой протягивает сыну потемневший от времени, но не утративший от этого своего очарования перстень с опалом. — Что это? — Я даю тебе родительское благословение. Не только от своего имени, но и от имени твоей матери. Принять Маринетт в семью — честь для меня. Адриан не верит своему счастью. Он бережно сжимает перстень в кулаке, мнётся несколько секунд, а затем порывисто обнимает отца. Габриэль снисходительно хлопает его по спине и чувствует, как впервые за долгие годы чувство вины и боль воспоминаний оставляют его в покое.