Научись смотреть в глаза солнцу! (20-летний цикл)

      Она улыбается. Лицо её безмятежно, как лукавая античная маска. Каштановые локоны гладким водопадом падают на округлые белые плечи. Карие безбровые глаза темны и загадочны. И она улыбается. Нежно и любяще. Только для Него…       Всё хорошо. Кисть нежно окунается в мазки флорентийской лазури.       Но она улыбается. И что-то страшное есть в этой улыбке. Может быть, потому, что она уже решила уйти от него. Уйти навсегда. Она — земная обычная женщина из плоти и крови, и ей надоело, что мир с его приходом потерял свою стабильность и правильность. Ему нравится парить в таком зыбком мироздании. А ей… Вначале это придавало пикантную перчинку в отношениях. Но жизнь, как соус для спагетти, должна быть правильной. Она никогда не будет женой любимого человека, и любимая никогда не будет его женой. Это правильно. Так и должно быть. И она улыбается ему сквозь века и километры этого «так и должно быть», боясь сказать ему сейчас, спугнуть капризный гений неосторожным словом.       Минуты жизни смешиваются на палитре. Ещё штрих, ещё… не время.       — Ты прекрасна, — шепчут в благоговейной молитве его губы, целуя краешек холста, передавая ему свою пурпурность…       /- Знаете что, синьор художник, мне пора. Баста! Уже почти шесть, а мне надо ещё купить на рынке рыбы и оливок, чтобы подать мужу ужин. Он любит морскую рыбу, жареную в оливковом масле./       — Каким будет фон, дорогая?       /- Какое мне дело до этого! Рисуйте всё, что вам заблагорассудится, хоть барашков небесных и голубей, щиплющих траву. Я ухожу. И так уже все знают, что я изменяю своему супругу. А ревность — не лучшая приправа к рыбе./       Она улыбается. И он улыбается ей. Он ведь художник, метатель, ему не понять, зачем покупать оливки, когда можно взять просто бутыль оливкового масла. А чем же ей тогда заполнить пустоту в душе и во времени, если не выжиманием масла?! Да где ему понять, он ведь не ест жареную морскую рыбу…       И он рисует за её спиной целый мир, лазурный купол неба и зелёное полушарие земли, барашков небесных и щиплющих травку голубей, и хрупкие архитектурные шедевры Возрождения. Он рисует за её спиной целый мир. ЕЁ улыбка — смысл его существования. Ведь он знает, что творит величайшую в своей жизни картину.       И она улыбается. И что-то страшное в этой улыбке — то, что и через века заставляет потомков рода человеческого, охваченных ужасом, в молитвенном экстазе шептать: «Мона Лиса Джоконда… Amore, amore mio…»