Научись смотреть в глаза солнцу! (20-летний цикл)

Конец весны. В воздухе ещё чувствуется едва уловимое, шальное буйство талого марта, сладость первых почек апреля, дождевая свежесть улыбчивого мая. Но уже вступает в силу иная пора года, иное измерение под названием «лето» с его кремовыми праздничными свечами каштанов над сухой пылью городских улиц. В один из дней такого переходного периода я и повстречал Лиламирозу. Она просто резко толкнула меня в плечо, когда я уже заворачивал в переулок, ведущий к моему дому, и сказала: «Привет! Вот и встретились!» Я недоумённо уставился на неё: говорила она, словно старая и хорошая знакомая, но я готов был поклясться, что видел её впервые. Хотя, в туманных, горячечных, бесформенных видениях… Сейчас я удивляюсь, как просто и естественно прозвучало и моё: «Привет!» — ничего другого просто на ум не пришло. Она рассмеялась звонким и одновременно сухим смешком — так, должно быть, откашливается соловей перед распевкой. «Теперь мы всегда будем вместе. До поры — до времени», — безапелляционно выдвинула она сие неоднозначно-спорное утверждение. Способность недоумевать и изумляться я утратил где-то на подступах ко второму предложению. Впоследствии выяснилось, что это было мудрой предосторожностью: с Лиламирозой по-другому было просто нельзя. Кстати, так ли её звали, и было ли у неё имя вообще, не знаю. Я назвал её произвольным набором звуков, и она заверила, что он ничем не хуже любого другого. Сочетание получилось одновременно ласкающее слух и пугающее. Подозреваю, что в нём отразилось моё подсознательное восприятие её сущности. Что же касается внешности, трудно будет её описать: она воспринималась как нечто эфемерное, ускользающее, подобное умирающему отзвуку весны в прогретом летнем воздухе. Когда я увидел её впервые, это была девочко-девушка, бойкая, весёлая, дерзкая до наглости, однако в уголках её ощущался намёк на голубоватую усталость теней. «Что ты такое?» — задал я ей вопрос в один из вечеров (исполняя своё предсказание, она не оставляла меня с момента нашей встречи никогда). «Я знаю только одно, — с наигранной откровенностью заявила она, — что я хочу всегда оставаться ребёнком. Маленькой девочкой. Для этого я забираю детство у других. И у тебя тоже». «Как?!» — поразился я. «По-разному бывает, никогда заранее не знаешь, какой ключик подойдёт… Человек должен сам захотеть стать взрослым», — уклонилась она теперь от прямого ответа. Хотя, чего я ждал от Лиламирозы?.. «А потом?» — спросил тогда я. «Потом я уйду, получив свою порцию вечной молодости». «Долго же тебе придётся ждать!» — засмеялся я. В ответ она лишь фыркнула, как кошка при первых каплях дождя. И потянулись дни моего насильственного «взросления». В пятнадцать лет я не больно-то к этому стремился, акселерация не затронула моего разума, да и тело моё ещё только начинало меняться в сторону юношеской мужественности. Теперь я думаю, что Лиламироза бормотала про себя: «Тяжёлый случай!», — когда подолгу смотрела на меня, сузив глаза до презрительных щёлок и стиснув накрепко губы, словно решая какую-то важную задачу. Поначалу она рьяно взялась помогать мне в учёбе: «Вот, будешь хорошо учиться, — вырастешь знаменитым учёным, академиком, профессором. Строжин Алексей Петрович, доктор наук, — звучит, а?..» Но я интереса к наукам не проявлял, поэтому через время она зашла с другой стороны: «А ну её, эту мозгопарку! Давай лучше бросим эту школу, даже не дожидаясь окончания девятого класса, сбежим, устроимся работать… С твоими способностями ты станешь преуспевающим бизнесменом. А, если повезёт, то и известным актёром. Или, на худой конец, популярным политиком». Однако и этими перспективами я не соблазнился. Меня не тянуло к славе, карьере, деньгам. Мне нравился мой полудетский мир таким, каков он есть, со свежей зелёной листвой и бездонным синющим небом, в которое можно смотреть часами. И ещё. Я поймал себя однажды на мысли, что не хочу, чтобы Лиламироза уходила. Пусть будет со мной всегда, действительно всегда. Чем больше проходило времени, тем раздражительнее и злее становилась она. Морщинки в уголках рта залегли резче. Но ничего поделать было невозможно: взрослела она, а не я, причём её взросление проходило, как при ускоренной съёмке. Но тем милее она мне становилась. Когда подошёл мой выпускной бал, я танцевал со своими нашими девчонками и даже с классной, Анной Антоновной, а она сидела в углу и пялилась, не мигая, на меня своими изумрудными глазищами. Потом мы вместе возвращались домой. У знакомого переулка она становилась, как вкопанная. Я, по инерции, прошёл ещё несколько шагов, но вернулся — мы были связаны, как сиамские близнецы. Шампанское и торжественный запах зацветающих лип кружили мне голову. И тут я увидел, что Лиламироза плачет. Беспросветно и горько, и ресницы её стали похожи на плохо склеенные треугольнички чёрного бархата. Острая жалость и какая-то великая, давно позабытая нежность ударила горячей волной мне в сердце и разбилась на мелкие кусочки, оседая на губах солёной пылью. Я неловко обнял её и поцеловал. Не мог не поцеловать. И тут же понял, что проиграл. В Лиламирозе произошла резкая перемена. Она рассмеялась долгожданной соловьиной трелью и, оттолкнув меня, побежала по переулку прочь. Чем дальше она удалялась, тем звонче был её дикий смех и меньше фигурка. В запах лип уходило с ней и моё детство.