Научись смотреть в глаза солнцу! (20-летний цикл)

      Я всегда любила это маленькое придорожное кафе. Старомодное, но уютное. Конечно, киб-бармен уже порядком устарел, у него всегда не хватает нескольких щупалец, но он мастерит недостающие конечности сам, из проволоки и забытых туристами мелких сувениров. Получается весьма неплохо: у него уже есть рука-зажигалка (золотая, между прочим, но я подозреваю, что это — подделка из юпитерианской пыльцы), рука-шейкер и рука-штопор, и даже рука с кисточкой (а вот это для чего — непонятно, разве только чтобы закрашивать «памятные» надписи на стенах да подновлять вывеску, а то скоро кислотные дожди и метеоритная пыль не оставят от неё и следа). Киб-повар ломается пятый сезон подряд, однако это не мешает ему готовить лучшие блюда в этом секторе Галактики. А киб-официант, старина Хью, ещё ни разу не спутал ни одного заказа, а в его памяти хранятся тысячи анекдотов и историй о покорителях космических трасс. В общем, это славное кафе, один из немногих островков, постепенно дрейфующих в прошлое. Но оно отличалось от прочих тем, что в нём каждый вечер играл ещё и робот-тапёр. Речевую приставку у него заклинило уже давно, поэтому он получил прозвище «Немой Патрик». Но я всегда зову его Ллойд. Это его настоящее имя, и он так великолепно играет на саксофоне, что просто не верится иногда, будто он робот.       Однажды мы пришли в это кафе вдвоём с моим женихом. Петер был приятный молодой человек со жгучей улыбкой и холодными глазами. Он служил в каком-то банке на Астероидах и довольно быстро продвигался по службе. Мы собирались пожениться через неделю.       — Здесь так славно, правда? — спросила я своего возлюбленного, когда старина Хью подал нам кофе по-турецки.       — Не понимаю, зачем ты притащила меня в эту дыру, — раздражённо буркнул он в ответ. — Что ты нашла в этих роботизированных кафе?! Учти, что моя жена, как и все люди нашего круга, должна посещать только приличные заведения, которые обслуживают люди!       — Ладно, дорогой, — поспешила я его успокоить миром, — мне просто здесь нравится…       — Это будет твой последний раз здесь! — не разжимая губ, прошипел он. — Я не намерен больше краснеть за твой дурной вкус!       И я молча наклонила голову. Ну, что ж, ведь я собираюсь стать женой этого человека, а супруги должны притираться друг к другу. И чем-то жертвовать ради любви… Неожиданно рядом раздался резкий звон бьющегося стекла, и я вздрогнула. Официант Хью, смущённо покашливая, в нелепой согнутой позе собирал возле нашего столика осколки бокала, который, по-видимому, только что уронил. В ледяных глазах Петера я прочла: «А что я говорил!» — и покраснела, будто это я на глазах у всех совершила какую-то неловкость. Ведь старина Хью, известный аккуратист, отличался ловкостью — неужели он и правда так состарился, что его моторные узлы отказываются функционировать?!       — Прошу прощения, Люси! — зазвучал хрипловатый баритон киб-официанта. — Кстати, Немой Патрик, как только Вас заметил, заявил, что сегодня он весь вечер играет только для Вас!       — Заявил? — улыбнулась я.       — Господи, да это было ясно как день по блеску его фотонных элементов! Вы же знаете, что для нас Вы — особенный посетитель, — и старина Хью удалился с разбитым бокалом на кухню, причём, подмигнув мне на прощание, как заговорщик. Странно, я не думала раньше, что роботы умеют подмигивать… Желчный тон Петера стёр улыбку с моих губ:       — И как ты объяснишь всё это? Ты позволяешь этому бездушному ничтожеству разговаривать с собой, как с равной!       Я почувствовала лёгкое раздражение. Вопли Петера начали привлекать внимание немногочисленных посетителей, многих из которых я знала в лицо и при встрече улыбалась, как старым знакомым.       — Петер, пожалуйста…       Жених проследил направление моего взгляда.       — А мне наплевать, что они всё слышат, — ухмыльнулся он. — Мне вообще наплевать на человека, если у него в карманах нет трёх кредитных карточек и приличного круга общения.       Я поражённо уставилась на него: Петер никогда прежде таким не был! Что на него наехало?.. Хотя, так ли уж хорошо я знаю своего избранника, ведь до сего дня мы посещали с ним два раза в неделю модные клубы и его пафосные вечеринки, ну, ещё были по разу друг у друга в гостях… Мой ступор нарушили нестройные, но тёплые аплодисменты. На сцену вышел Немой Патрик, как всегда, торжественно поклонился, достал свой позолоченный саксофон и заиграл. Мне показалось, что он пристально на меня смотрит, словно хочет что-то сказать. Но киб-тапёр был нем, и лишь музыка была его речью. Раздражение покинуло меня. Мягкая, чувственная мелодия пролилась мне на душу мёдом и молоком. Забыв обо всём, я поплыла, покачиваясь, на волнах глубокой нежности. Да, сегодня Ллойд явно превзошёл себя.       — Бездарность! — неожиданно громко кто-то произнёс совсем рядом, а мне показалось, что ужасная реплика громовыми раскатами заполнила зал и застыла, упруго вибрируя, как отвратительное жёлто-зелёное желе. — Жалкие потуги на искусство! Виртуозность ржавой музыкальной шкатулки!       Желе уплотнилось, и я почувствовала, что оно просачивается мне во все поры, забивает горло: я задохнулась от гнева. И, наконец, поняла, откуда исходят эти ядовитые слова-гадины: Петер неторопливо и методично всаживал их в сгустившийся воздух, как убийца-кинжал, и при мертвенно-зеленоватом освещении я увидела дьявольский огонь в его глазах. Ллойд не перестал играть, но его искусные пальцы на мгновение дрогнули, и саксофон издал странный всхлип. С горящими щеками я повернулась к Петеру.       — Да это ты — ничтожество! Жалкий, серенький, но тщеславный, как пузырь, человечишка! Все твои рассуждения об искусстве почерпнуты из таблиц хит-парадов с последних страниц популярных журнальчиков! — и я влепила по его холёной щеке пощёчину: за всё, за свою обманутую любовь, за испорченный вечер и за… Ллойда. Тут я поняла, что наступила гробовая тишина. Кровь медленно схлынула с лица Петера, и лишь яркий отпечаток моих пальцев багровел на его меловой коже, как признак проказы.       — Ах ты, неблагодарная дрянь!! — завизжал он голосом тонким и полным злобы. — Истеричка! Ну-ка, пойдём отсюда, я научу тебя хорошему тону!       Петер вцепился ногтями мне в руку и потащил из-за стола. Кинув отчаянный взгляд на сцену, я увидела, как Ллойд что-то настраивал на своём саксофоне. Что ж, ведь он всего лишь киб-тапёр, робот… Но тут музыкант вскинул голову и заиграл. Нет, это была не мелодия. Жуткие, терзающие душу крики и беззвучные взрывы заполнили помещение кафе. В фотоэлементах… в глазах Ллойда засверкали гневные искры. Симфония разрушения достигла апогея! Как сквозь сон я видела, как вокруг, опрокидывая столики, бегут люди, как с перекошенным от ужаса лицом пятится к выходу Петер. Немого Патрика охватило красивым фиолетовым плащом пламя: его электрические контакты закорачивались и лопались, не выдерживая накала эмоций, а может, музыкальной какофонии инфра- и ультразвуков. И как сквозь сон я протянула к нему руки, медленно двигаясь против напора ненависти бегущей толпы. Саксофон пронзительно застонал голосом, полным неразделённой любви. Фиолетовый плащ взметнулся и опал…       …Я прихожу сюда каждый вечер. Не знаю, разобрали уже пожарные обугленные руины некогда славного старого кафе, или нет. Может быть, уже и следа его не осталось на обочине трассы, обильно поливаемой кислотными дождями и бомбардируемой метеоритной пылью. Я не замечаю разрушения, мне всё безразлично.       Я прихожу сюда каждый вечер, и умирающий робот каждый вечер играет на саксофоне на подмостках моей незрячей души.