Эбигейл: Антиутопия

— Ты принесла мне сегодня довольно много неприятностей, детка. — Уилл старается не смотреть в лицо, когда ведет ее по ступенькам в душ. Эбигейл даже не подумала разуться, а он и не заставлял, списав ее состояние на шок от увиденного. — Джек и так считает тебя холодной расчетливой охотницей. Он был против того, чтобы я тебя освобождал, чтобы помогал тебе. Пожалуй, только Ганнибал смог изменить его мнение, ему Джек доверяет больше других. Уилл расстегивает курточку, все ту же жуткую потрепанную курточку. Она падает к ногам уродливым оранжевым мешком. — Почему ты не могла просто сидеть в машине, зачем было выходить? Даже если ты просто стояла на месте преступления и ничего не делала, это все равно расценивается как присутствие посторонних, как возможная утечка информации. — Уилл не может на нее больше гневаться, но и промолчать не считает возможным. — Девочка, не подставляй меня больше. Пуговицы на рубашке она пытается расстегнуть уже сама, но пальцы абсолютно не слушаются, и руки просто опускаются вниз. Сейчас эта молодая девушка выглядит как абсолютно апатичная старуха в доме престарелых, которую переодевает уставшая нянечка. Глаза выражают не больше интереса, чем устремленный к серым тучам взгляд мертвого парня. Уилл берет ее за плечи и пытается заглянуть в бездонную глубину зрачков, пробить пелену непонимания, достучаться до того, что происходит за закрытыми ставнями. — Эбигейл, что стряслось? Тебя напугала кровь? — Он вздохнул. — Тебе и вправду сегодня не стоило ехать. Скорлупа разбилась. — Меня напугало то, что я чудовище. Джек полностью прав, я такое же чудовище, как и они, как они все… Злость, которую Уилл испытывает к своему начальнику, разгорается с новой силой. Злость за то, что Джек дразнит Потрошителя, подставляя под удар невинных людей, увеличивая количество трупов. Злость на то, что это его слова довели Эбигейл до такого состояния, хоть в последнем виноват только сам Уилл, который дал слабину, послушавшись ее глупой просьбы. И теперь это сжавшееся тело на полу ванной — полностью его заслуга. Его крест. И одновременно — подарок, который предоставила ему судьба. — Ну все, хорош плакать, давай поднимайся. Жалость сейчас худший лекарь, вот он утром ее пожалел — и что с того стало? Уилл сам расстегивает на ней рубашку, потом джинсы, стягивает одежду, отправляя вместо корзины для белья прямо в стиральную машину. Ванна наполняется теплой водой, не обжигающей, но согревающей. По всем нормам приличия отцу стоило бы сейчас покинуть свою уже взрослую дочь, но Уилл уже знает, что на них эти законы не распространяются. Касаться ее не грех, для Уилла это священнодействие. Обливая из душа ее худенькое тело, он не ощущает и доли неловкости. Точно так он ополаскивает запачкавшихся после прогулки собак — заботливо, с долей отеческой ласки. Уилл ловит себя на мысли, что он уже не чувствует того дикого возбуждения, которое сводило его с ума в машине или утром за завтраком, сейчас его душу переполняет нежность. Он привыкнет, и все будет тепло, по-домашнему. Растирать ее тело безвкусным мылом и думать, что девочкам положено иметь целый набор косметических глупостей с различными ароматами клубники и персика. У Уилла никогда не было матери, не было сестры, которую он бы выгонял по утрам из ванной, на которую бы злился, что она слишком долго чистит зубы или подводит глазки перед тем, как идти в школу. Погружать свои крепкие громадные руки в копну ее темных волос, растирая их у корней, размазывая шампунь по всей длине, играясь с кончиками, пока тонкие ручки Эбигейл сложены на коленках. Она не просто позволяет себя гладить — она поддается ласке, словно молодой щенок, и Уилла греет это сравнение. Он отходил не одну собачку, которая из облезлого голодного щенка превратилась в здоровую пушистую псину, игривую и довольную жизнью. Наверное, с поломанными девочками должны действовать похожие правила. Растирать полотенцем мягкую кожу, промокать капли воды на лбу и шее. Слушать мерное, успокаивающее гудение стиральной машинки. Она встает, закутываясь в ткань, словно в платье, и только сейчас начинает стесняться, вытирая другим полотенцем плечи и колени. Улыбка — не насмешливая, не стеснительная, скорее слегка смущенная. — Ты постирал всю мою одежду. Какой-то момент Уилл выглядит напуганным, он как-то вообще не подумал о таких простых вещах, как хотя бы женская пижама. Видимо, его лицо смотрится слишком озадаченным, потому что Эби смеется — ярко, звонко, заразительно. Она мгновенно впрыгивает в шлепки и убегает, а потом возвращается в том, что удалось добыть из шкафа. — Надеюсь, не сильно обидишься, что я присвоила твое белье. — Смех передается Уиллу, и они уже вдвоем тычут пальцами друг в друга и в зеркало. Легкие удары под ребра тонкими пальчиками — не поранить, а раззадорить, сильные щипки за тонкий слой жирка на бедрах, отпихивание друг друга от двери. В какой-то момент Эбигейл оказывается в его объятьях и складывает руки в замок на плечах. — Мистер чистюля, пора ужинать. Тебе помочь с готовкой? Как оказалось, вся помощь заключалась в том, чтобы засунуть панкейки в микроволновую печь, а потом сидеть на теплом шерстяном ковре у камина, макая их в тазик с джемом и запивая теплым травяным чаем. Наверное, так они оба представляли свои идеальные вечера.

***

Когда Эбигейл поднимается наверх в свою комнату, на кровати она обнаруживает планшет, элегантные наушники и зарядное устройство. Явно эта игрушка не принадлежит Уиллу, это подарок, она оформлена как подарок, презентована как презентуют стоящие вещи дочери или любовнице, да и дорого выглядящий чехол, по всей видимости из натуральной кожи… Авторство понятно с первого взгляда, еще до того, как имя звучит вслух в ее голове. В аудиозаписях много классической музыки и пару альбомов легкого рока. Интернета нет, беспроводной сети в этом захолустье тоже. Она листает дальше — книги, так и не прочитанные ею в школе, пару сборников по кулинарии. Внимание привлекает папка, название которой состоит из одного восклицательного знака. Внутри обнаруживаются книги по медицине, животноводству, истории, Эбигейл открывает их в произвольном порядке, пытается найти закономерность… Инструкция, как разделывать туши животных, рисунок, изображающий классификацию ран, иллюстрации к статьям об испанской инквизиции. Если бы всего за один заинтересованный взгляд могли приговорить к сожжению, и то она не могла бы сейчас отвести глаз. Изогнутые фигуры девушек на картинах: связанных, истерзанных. Она — жертва, которой приказано каяться в своих прегрешениях. Она — палач в темном капюшоне, в тонких, но сильных руках — нож, которым она вспарывает живот девушки, срезает мясо с ее бедер. Она — швея, зашивающая в подушки волосы сожженых ведьм, пальцы с иголкой движутся так плавно. Она вырезает сердце парню и оставляет его сидеть у дерева, изучать пустыми глазами небеса, на которые вход ему закрыт. Эбигейл проводит руками по животу, ниже, так просто воскресить в голове видение, которое так напугало ее утром — как она опускается сверху на этого парня, как они в едином ритме скользят по крови, как царапаются об кору. Костяшками она касается внутренней стороны бедер, все ближе. Все образы сплетаются в один, так хочется себя коснуться. После этих тяжелых дней просто жизненно необходима разрядка, заменить шок наслаждением, уснуть без видений, без кошмаров, без призраков, обвиняющих ее в своей смерти. Сейчас смерть наслаждение, она вырывает последний стон наслаждения с его губ, а потом вырывает его легкие. Над самым ухом Эбигейл слышит голос отца: «Это священнодействие, а не убийство». «Священнодействие, а не убийство, моя девочка», — повторяет бархатный голос Ганнибала. Она кончает.