Эбигейл: Антиутопия

— Орлиная Гора — это самая высокая точка Миннесоты, хоть на самом деле там совсем и не высоко. Эбигейл держит в руках стаканчик кофе из придорожного кафе и кутается в теплый шарф. Утро морозное, хоть уже наступила весна. Теплый напиток согревает губы, обжигает изнутри. — Мы с мамой хотели там отпраздновать ее день рождения. — Теперь мы едем праздновать твой. Уилл смотрит на дорогу и мягко улыбается Эбигейл, наблюдая за ее реакцией боковым зрением. Она встревожена этой поездкой, но в то же время благодарна за возможность. Шанс встретиться со своим прошлым, разобраться в самой себе. — После того, как это случилось со мной, мне казалось, что некоторые места отравлены, некоторые люди отравлены. Было ощущение, что мир рушится, и его уже никогда не собрать воедино. Слова даются ей тяжело, но Уилл не спешит. Машина мчится по пустому шоссе, но на самом деле им обоим некуда сегодня спешить. Нет места в пространстве или времени, которого хотелось бы сейчас достичь, желанный покой находится где-то внутри, но его так непросто обнаружить в сложной запутанности жизни. Уилл знает, что Эбигейл пережила на свой возраст гораздо больше, чем следовало пережить и узнать в любом возрасте. Он чувствует, что все его погружения в сознания других людей сделали из него старика, и единственная любовь, которую он может испытывать к Эбигейл, — старческая. Невыносимо больно от осознания этого факта. — Спасибо, что спас меня тогда. Ранее она не говорила этого вслух. Говорила множеством случайных касаний, нежными взглядами, теплыми ужинами, но никогда — прямо. Может, считала, что после убийства всех этих девушек не заслуживает жить сама. Нет, не это ее сдерживало, что-то иное, а что именно — Уилл не знал. — Я ненавидела тебя за то, что ты убил моего отца, ненавидела Ганнибала за то… — она прикусывает губы, — … за то, что был частью этого всего. Ненавидела обоих, что вы спасли меня, не дали умереть на той кухне. За все эти унижения в суде, за презрительные взгляды, которые бросали на меня люди… Невозможность обнять ее сейчас, такую близкую на пассажирском сидении, такую далекую. — Все, что не делается, все к лучшему. Я благодарна судьбе, что она послала мне вас. Я думаю, что смогу жить дальше с этим всем, что произошло. — Лед в голосе тает. — Вы так много делаете для меня. Пусть я потеряла свою семью прошлой осенью, но той же осенью обрела новую, сейчас вы — моя семья. Она даже не смотрит в сторону Уилла, когда говорит эти слова. Ее взгляд бежит вдоль дороги, высоких, безразличных деревьев, медленно сереющего равнодушного неба. Ей часто будет сниться это утро. — Я была в коме, когда похоронили мать, сегодня мне нужно попрощаться с ней. Далее они едут в тишине. Эбигейл не нужно, чтобы Уилл что-то отвечал, ему даже не было нужно, чтобы она проговаривала все это вслух. Он знал все еще до того, как завел мотор сегодня в пять утра. Знал, как только она обмолвилась о поездке в Миннесоту. Взять отпуск на неделю не составило труда, вчерашний день они провели в дороге, созерцании и разговорах ни о чем. Когда они прибывают на место, солнце уже высоко на небосклоне, но все так же только светит, а не греет. Подъем на вершину занимает два с половиной часа. Обычно тут более многолюдно, редко кто идет в одиночку. Ранняя весна, застывшая грязь, дорога из досок, пустые деревья. Несмотря на то, что уже день, приходится согреваться быстрой ходьбой — идти приятно, накопившаяся за поездку энергия находит выход. Все время пути они практически не разговаривают, только пару раз останавливаются, чтобы передохнуть. Любая физическая нагрузка избавляет от ненужных размышлений, стирает мозоли на сердце, набивая их на ногах. Уилл берет с собой только рюкзак, в котором вода, ланч и плед, даже телефоны они решают оставить в машине. Никто не имеет права прерывать атмосферу прощения и забвения. Сегодня — похороны, сегодня — поминки. О погибших — либо хорошо, либо никак. Эбигейл предпочитает никак. Было бы интересно узнать о ее семье, как она жила все это время, чем увлекалась. Посмотреть, как мать желает ей спокойных снов, как готовит семейные ужины. Уилл ловит себя на мысли, что взглянул бы, как она охотится с отцом. Это как подсматривать нечто личное, интимное — того, чего у них с Эбигейл никогда не будет. Он завидует Хоббсу, завидует, что он видел, как Эби растет, как засыпает под книгу со старыми детскими сказками, как стреляет из ружья по оленям, как проводит рукой по их шерстке, как сжимает в руке темные волосы Элис Николс… Уилл заставляет себя вынырнуть из фантазий, он и так старается не погружаться слишком в свои рабочие мысли, а теперь поселил дома девчонку, в присутствии которой всегда будет думать о том, как она убивала, как расчленяла ножом хрупкие тела других таких же девочек. Нет, он не просто удочерил несчастную сироту. Его притягивает в Эбигейл тьма, пьянящее сочетание тьмы и невинности. Интересно, она сейчас вспоминает те времена — с содроганием? с ужасом? с восторгом? Хотела ли она кого-то убить после, поймать в свои сети? Он никогда не прекратит об этом думать. Никогда не прекратит это воображать. Уилл расстилает плед на еще холодной земле, они присаживаются и погружаются мыслями в холодную даль. Мир уходит вниз грязно-желтыми волнами, смотреть на него сверху вниз — почти что чувствовать превосходство над природой. Людей в этом месте немного, такие же странники, как Уилл с Эбигейл. Пустые места лиственных деревьев перемежаются с зелеными островками хвои. С вершины видно Верхнее озеро — большое, величественное, будто бы в нем хранится весь вековой покой этого места. Уилл уже ранее бывал в горах, поэтому восторг от этой высоты для него не нов, а Эбигейл захватывает дух. Она любуется этим местом как чем-то невероятно прекрасным. Спокойствие не угнетает их, скорее дарует долгожданный покой. Уилл чувствует себя словно на острове вместе с самым дорогим человеком — сейчас они и вправду на одной волне, как во время рыбалки. Несколько секунд ему кажется, где их сердца стучат в унисон. Чтобы избавиться от неловкости молчания, Эбигейл тянется за принесенными сэндвичами, но тут же отбрасывает эту идею и дальше сидит, просто обняв руками колени. Уилл обнимает ее за плечи, и это тоже стоит ему борьбы с собственной неловкостью, которая почему-то особенно тяжело давит на этой местной вершине. — С днем рождения, Эбигейл. Она зарывается лицом в его курточку, и плотину прорывает. Эби рыдает навзрыд, как тогда, в машине — над своей утраченной чистотой, над детством, которое так внезапно оборвалось. Утеряно что-то невообразимо ценное — что-то, чего уже не вернуть. Ее тело сотрясают рыдания, как будто она и вправду на похоронах самых близких и дорогих людей. Уилл только крепко сжимает ее курточку — слова сейчас бессмысленны, они могут только поранить. К тому моменту, когда Эбигейл удается успокоиться, самое время спускаться назад.