Эбигейл: Антиутопия

Воздух в комнате наполнен ароматами дорогого вина и звуками классической музыки, автора которой Эбигейл никак не может вспомнить. Мягкая и домашняя в теплом, но элегантном платьице, она умостилась с ножками на софе. Рядом — ваза с нарезанными фруктами, у Ганнибала они всегда самые свежие, несмотря на то, что за окном еще не начала пробиваться первая трава. Наслаждаясь постоянно перепрыгивающей мелодией и терпким вкусом хурмы, она закрывает глаза. — Прошло всего две недели, а я ужасно соскучилась… по этому месту, по тебе. Молчание в ответ и более сильные удары по клавишам возвращают ее реальность. Сегодня так не хочется разговаривать, а, по всей видимости, ей придется. — Ты ревнуешь, что мы провели отпуск вместе? Ну знаешь, в этом ты сам виноват, что мы постоянно скрываемся. — Она делает недовольное личико. Ганнибал прерывает игру. — Меня просто не устраивает то, как ты относишься к нашему плану. О чем мы договаривались? Эбигейл смотрит на свои ступни, чтобы избежать его взгляда — не укоризненного, но строгого, требовательного. — Да, мы поехали на машине. — Эбигейл, слово — это не улика, в отличие от билета на поезд или самолет. Тем более, слово человека, с которого еще не сняли судимость за пособничество убийце. Она сжимается в комочек, опыт научил, что изображать покорность — в разы лучше, чем оперировать контраргументами. Признание своей вины почти равносильно помилованию. — Ты даешь ему капли? Ты же понимаешь, времени у нас не так много. Она не справляется с самоконтролем. — С чего бы мне этого не делать? Скажи прямо, что ты мне не доверяешь. — Ну выглядит он слишком нормальным, да и чувствует себя неплохо для такого медикаментозного влияния. Я за шаг до подозрений, что у вас с Уиллом своя игра. — Не думаешь, что тогда бы он тебе подыгрывал? Эбигейл не может ответить самой себе, почему мешает планам Ганнибала. Нет, мешает не намеренно, просто слишком часто «забывает» поручения. Ей хочется считать, что это светлая ее часть хочет спасти Уилла — человека, который так хорошо к ней отнесся, он не сделал ей ничего плохого, чтобы заслужить мучения. Темная ее часть не желает выполнять план, чтобы уничтожить Уилла, отдалить его от ЕЕ Ганнибала, ее мужчины настолько, насколько возможно, а эти игры, расследования, консультации — только укрепляют их связь. Ганнибал встает из-за инструмента и направляется к Эбигейл. Напуганная и дерзкая одновременно, она все еще сидит, когда его руки сжимают плечи, скулы. — Девочка, ты должна понимать, что рискуешь не только своей безопасностью — ты ставишь под удар меня. Уилл умен, пока удается водить его по ложному следу, но где-то внутри него уже растет истинное понимание того, что происходит. Того, кто мы. И когда это понимание вырвется наружу, карты уже должны быть у нас на руках — нужно сделать так, чтобы Уиллу никто не поверил. Голос Эбигейл все тише, она пытается говорить на максимуме своей убедительности: — Ганнибал, если он настолько опасен, почему мы не можем его просто убить? Зачем подвергать себя риску? Уилл уже подвергался нападению маньяков, что, если одно из них завершится успехом — ни одна ниточка не приведет к нам… Его лицо меняется — из спокойно-убеждающего оно медленно окрашивается гневом. Сколько бы Эбигейл не убеждала себя сдерживаться, сейчас ее эмоции берут верх, и она передразнивает: — Я за шаг до подозрений, что это у вас с Уиллом своя игра. Последнее слово она произносит мерзко, пошловато, якобы подозревая за этим какой-то подтекст, которого, возможно, и не вкладывал Ганнибал, когда сам произносил эту фразу. Сейчас его лицо — непроницаемая маска, и Эбигейл знает, что это самое худшее. — Мое сочувствие к тебе обременительно, Эбигейл. Если бы речь шла о ком ином, подобная дерзость была бы последней его фразой. Сейчас ты ведешь себя как мерзкая самоуверенная девчонка, которая слишком много о себе возомнила. Эбигейл вырывается и убегает, громко хлопнув дверью.