Эбигейл: Антиутопия

Эбигейл сидит за столиком и при свете лампы делает рыболовные наживки, аккуратно накручивает леску. Ужин уже готов, и можно позволить себе расслабиться, однако внутри — невыносимое напряжение. Она дергается от каждого движения пушистой своры, так сильно ее ожидание Уилла, который в последнее время часто задерживается на работе. Расследуя ее убийства, их убийства. Руки не дрожат, с мелкой моторикой у нее нет проблем, а вот сердце стучит бешено. Что случится, когда Уилл узнает, какова она на самом деле — хищник, а не жертва? Будет ли ей мстить Ганнибал, или к следующей встрече они сделают вид, что ничего не произошло? Нет, это было бы слишком просто, Эбигейл уверена, что ей придется вымаливать прощение. Зачем она сорвалась, почему не смогла держать себя в руках? Она ведь только выкарабкалась из передряги, и наконец-то жизнь стала интересной, яркой и насыщенной. Сегодня еще придется разыгрывать адекватность перед Уиллом, а потом наблюдать, как ему будет плохо, успокаивать. Как не сломаться от своей актерской игры? Никак не удавалось сбежать от скрытого предчувствия, что сегодня поезд сойдет с рельс, игра выйдет из-под контроля, сколько бы она не обещала себе, что весь вечер будет читать с планшета или мастерить за столом. Скрип двери, и Эбигейл привычно бежит встречать Уилла. Как одна из собачек его стаи, а не хозяйка дома. Как жена, которая дожидается любящего супруга. Сегодня за ужином он мрачный, Эби не решается нарушить молчание, но Уилл не выдерживает первый: — Последние дни я сплю иногда вообще по пару часов, из-за постоянной усталости затруднительно делать даже обыкновенные вещи на работе. — Он складывает руки в замок и опускает голову. — Джек требует от меня результат, а я сейчас ощущаю себя старой треснувшей кружкой. — Тебе просто необходимо расслабиться, поменьше думать об убийствах и больше — о приятных вещах. Эбигейл берет его за руку, уводит от недоеденного ужина к их любимому месту у камина. Уилл даже не сопротивляется, когда она аккуратно усаживает его, укутывает пледом, он и вправду как поломанная кукла. Эби становится на колени позади и мягко касается плеч через рубашку. — Я сделаю нам глинтвейн. Сегодня — двойная порция капель, даже чуть больше. Она не знает, каким будет эффект — то ли Уилл станет сходить с ума еще быстрее, то ли случится передозировка. Даже если произойдет худшее, сама перед собой она сможет спихнуть вину на Ганнибала. Уилл дрожит, когда пьет горячий напиток большими глотками. Эбигейл ставит свой стакан рядом и снова обнимает его со спины. Чуток отодвигается и продолжает прерванный массаж — проводит руками по его плечам, сжимает мышцы. Ее пальцы сильные, но она не способна причинить боль. Иную боль, кроме той, которую уже приносит. Зарывается в кудри, массирует шею, скользит под ворот рубашки. — Уилл, это лишнее. Она расстегивает пуговицы на его рубашке, помогает освободиться от сковывающей одежды. Тело содрогается под ее касаниями. Сейчас Уилл напоминает человека в состоянии сильного алкогольного опьянения, он настолько плохо ориентируется в пространстве, будто бы пил целый вечер, хотя вся реакция вызвана всего одним стаканом глинтвейна. Ей жалко сидящего перед ней человека, слабого и сильного одновременно, но больше нельзя рисковать — план должен сработать, а она обязана разыгрывать заботливую невинность. Уилл перехватывает ее слабые объятия, притягивает к себе и накрывает ее губы поцелуем. Первая мысль — сопротивляться, вторая — все, что не запрещено, разрешено. Завтра Уилл может даже не вспомнить, что происходило, а если вспомнит, это только сильнее привяжет его к ней. Вкус глинтвейна, запах пота… он пахнет не дорогими французскими средствами, а так просто, так по-мужски. Дойти до кровати, стоящей тут же, рядом, и не споткнуться ни об кого и ни о что, выглядит почти подвигом. Заплетающимся языком он пытается сказать, насколько она дорога ему, заплетающимися пальцами — расстегивать крохотные пуговицы и слишком недоступный замок на джинсах. — Уилл, это лишнее. Та же фраза имеет абсолютно противоположное значение, а действия полностью противоположны словам. Эбигейл помогает им обоим избавиться от лишней одежды, а остальное происходит почти механически — так, как уже много раз происходило в жизни Уилла, и гораздо меньше — у самой Эби. Он вряд ли способен вообще о чем-либо задумываться, а ее куда больше занимают мысли о совершающейся мести, чем о чьем-либо удовольствии — своем или Уилла. Скользкие, липкие поцелуи на шее, на груди, грубые руки на запястьях — она знает, что могла бы вырваться, если бы действительно вырывалась, но проще делать вид, что все происходящее не имеет к ней никакого отношения, что у нее нет выбора. Почему женщина должна постоянно чувствовать вину за соитие, в котором принимают участие двое? Тяжелое тело обмякает на ней, и рукой Эбигейл с трудом дотягивается до выключателя. Она еще долго смотрит на освещенные луной деревья и пытается собрать мысли в единое целое, но картина распадается подобно разбитому зеркалу. Электронные часы отсчитывают минуты, страшно просидеть до рассвета без сна. Они просыпаются по звонку будильника, и им одинаково противно друг от друга.

***

— Это не должно было произойти. — Уилл сжимает свою невидимую вину в кулаках. Ему стыдно смотреть в глаза своему другу и по совместительству лечащему психиатру. Они никогда не воспринимали свои беседы как лечение, но после своего грехопадения Уилл ощущает себя не просто на неприятном приеме, а на исповеди. Кажется, Ганнибал сегодня тоже чувствует эту неловкость, но умело скрывается за деловым блокнотом. Интересно, что он там постоянно записывает? Чужие грехи, которые будет смаковать вечерами с бокалом вина в руке, а потом без сожалений сожжет в камине? — На самом деле твоя фраза имеет противоположное значение, и ты сам это знаешь. — Они наконец пересекаются взглядами. — Эбигейл уже давно не ребенок, да и у тебя нет постоянной женщины. Но это не избавляет тебя от ощущения, что случилось непоправимое, что единственная чистая вещь в твоей жизни теперь запятнана. — Ты прав, мне неприятен сам факт того, что это все было мерзко, вульгарно. Безвкусно. — Уилл прячет лицо в ладонях. — Я даже плохо помню происходившее. В последнее время сплю все меньше, иногда из памяти выпадает целая цепочка событий, это все работа. Пожалуй, я просто ищу себе оправдания. — Оправдания? — Вежливое любопытство, но от него не противно. Скорее наоборот, к Уиллу возвращается комфортное чувство, что когда он разговаривает с Ганнибалом, то беседует со своим вторым «я». — Практически ничего не могу припомнить… Мы пили глинтвейн, она начала снимать с меня рубашку. Потом я просто затащил ее в постель, это было фактически изнасилованием. Но… понимаешь… — Уилл слишком сосредоточен на своих мыслях, чтобы говорить связно. — Понимаешь, она не была даже девственницей. Все утро мы собирались молча. Я не знаю, как говорить с ней дальше, как извиниться. — Прекрати брать на себя чужую вину. Вина — единственное, от чего Уилл всегда освобождается на сеансах. Никакого осуждения, никакого, пусть даже скрытого, презрения. То, что невольно люди выражают при взгляде на него. Уилл уверен, что его поступок достоин осуждения, будь его терапевтом кто-либо иной — женщина или мужчина, но в этом кабинете он может чувствовать себя свободным. Ганнибал откладывает блокнот в сторону. Его тон почти указательный. — Я просто пытаюсь восстановить цепочку событий — то, чем ты занимаешься на своей работе. — Уилл слышит нотки сарказма, но ему уже все равно, он уверен, что Ганнибал его не поранит. — Она варит глинтвейн, она раздевает тебя, а потом ты называешь это изнасилованием? И говоришь, ты у нее явно не первый? Не думаешь, Уилл, что тебя просто использовали после ссоры с очередным сопливым бойфрендом, вроде того, с которым мы ее видели возле кампуса? Глаза Уилла темнеют, он сильнее сжимает пальцы на своих руках. — Ты прав. В его голосе скользит горечь — признать, что им манипулируют, сложнее, чем свое влечение к Эби. Точнее, теперь это желание, удовлетворенное, выглядит еще более гадким и мерзким, а он — немощным. Уилл ненавидит быть зависимым. — И не вздумай извиняться. Просто веди себя так, будто бы ничего не произошло. Поверь мне, это лучший вариант. Уилл не помнит, как Ганнибал оказался возле его кресла, только чувствует руку на плече, и сейчас эта поддержка так важна — как никогда прежде. Он боится еще раз обмануться в своем доверии. Ганнибал избивает ее через мокрые полотенца.