Стабильность

      Противные солнечные лучи ползут по подушке и будто специально задерживаются на темных ресницах. Дима недовольно морщится и отворачивается от окна лицом в стену. Невыспавшийся Шокк — плохой знак для мира, поэтому мужчина укутывается в покрывало и закрывает глаза.  — Блять, — доносится с улицы крик, и Дима распахивает глаза. Он не в Берлине, нет. Русский мат там, конечно, дело житейское, но сейчас это был не тот случай. Культурная столица будила Хинтера своими самыми культурными манерами, и не менее культурный Шокк ответил ей тем же, матерясь и поднимаясь с простыни. Комната была пуста.        Недолгие поиски и по пути включенный чайник на кухне позволили Диме вскоре найти пропажу. Пропажа сидела на подоконнике, подтянув к себе колени, и курила.  — Не спится, Миро? — хрипит Хинтер и заглядывает Фёдорову в глаза. Тот их сразу же отводит и делает затяжку. Пепел падает на подоконник.  — На счет вчерашнего… — начинает Мирон, но Шокк лишь отмахивается рукой и улыбается. Он знал, что все так и будет. Что все разборы полетов уйдут на второй план, когда ребята встретятся, что все станет абсолютно безразличным, кроме них двоих. Но упрямый мальчишка с этим не согласен. Он упорно смотрит в окно и спешно курит.  — Мне просто было плохо от этой дряни, — пытается отмазаться Мирон, но Дима лишь смеется.  — Жалкая попытка, Миро. Придумай что-нибудь поубедительней.        Хинтер отходит от подоконника и достает чашки, кружки и все остальное для завтрака. Фёдоров наблюдает за этим, подозрительно и недоверчиво косясь на мужчину. Но все слишком обыденно — чай, сахар, печеньки. Мирон от удивления приподнимает брови и вопросительно смотрит на Диму, тот смеется и приглашает к столу.  — Нет, знаешь, я все-таки… Пойду. Ждут меня, — парень соскакивает с подоконника и спешит покинуть кухню. Хинтер его задерживать не собирается, но вместо доброй улыбки на обветренных губах вырисовывается неприязненная ухмылка. Мирон это замечает, и его кадык дергается. Он больше похож сейчас на загнанного в угол провинившегося щенка, чем на Мирона, которым его знал весь мир.

Мальчишка.

       Дима следует по пятам парня, смотрит за его движениями, как он нервно натягивает на плечи куртку и оборачивается.  — Я вечером еще приду, — будто бы делая одолжение, оповещает Мирон и направляется на выход. Только он понимает, что одолжение здесь делает не он, а Дима. Он делает одолжение тем, что отпускает Мирона целым и невредимым. Парень обувается, уставившись в пол, а после тянет руки к дверному замку, но Шокк его опережает и распахивает перед парнем дверь.  — Проваливай, — шипит сквозь зубы Хинтер, и Мирон будто бы перестает существовать, съеживаясь и растворяясь в куртке.        И Хинтер знает, что Мирон вернется, знает, что он придет вечером. Потому что он боится. Потому что впереди — разбор полетов. И пока они не разберутся, что к чему, Дима никуда не улетит. Он здесь, и Питер встречал его вчера морозной свежестью осени. Он здесь, и Питер встречает мальчишку на улице свежей моросью. Ему холодно, он втягивает голову в куртку, прячется, словно черепаха. Холодно, ведь Хинтер содрал с него весь хитиновый покров.        Мальчишка оборачивается на мгновение, чтобы запомнить балкон и окно, на котором просидел больше часа. Стекла пусты, как и мыслеприемник Фёдорова. Ничего не пачкает мозги, но внутренностями Мирон чувствует, что вернется сюда.        Хинтер же чувствует лишь обиду, смешанную со злостью и непонятной нежностью, допивая чуть теплый чай и смотря на полную кружку перед собой. Мирон вернется, и Шокк ему обязательно въебет. Обязательно въебет и выебет. А после (или до) напоит чаем и угостит сигаретой.

      А облака по небу шастают абсолютно немые и тотально безучастные.