Стабильность

       Те утренние часы, в которые Мирон не собирает поспешно вещи и не уходит на улицу прочь, Дима боготворит. Те моменты, когда у Хинтера появляется возможность обнять лежащего на диване парня, положив руку на пояс, Дима запоминает навсегда. И забывает он лишь те моменты, когда Мирон притаскивает к нему домой бутылку пойла и заставляет распить с ним, говоря о жизни, о будущем, в основном Фёдорова. Хинтер не против, но на утро часто болит голова, потому что Мирон не умеет выбирать выпивку без последствий. Пару раз он даже бегал в аптеку за таблетками от похмелья и головной боли, чтобы Диме жилось по утрам чуточку легче, и сидел рядом с бутылкой воды.       Мальчишка за неполных две недели снова стал как родной, будто не было между ними всех этих одиноких лет. Будто они вечно жили так — пили и спали вместе, но на разных уровнях, Дима на полу, а Мирон на диване, по-прежнему завернутый в розовый плед. Особо остро Шокк замечал свою привязанность к этому бритому парню в похмельном состоянии, когда этот недолюбленный и недоласканный щенок сидел напротив и послушно тянул при необходимости полупустую бутылку.  — Я больше не принесу этого вискаря, — заботливо оповещает Хинтера Мирон и вскакивает с пола, будто забывший что-то, и уходит на кухню. Возвращается он с чаем для себя и прозрачной жидкостью для Димы. — Да пошел ты на хуй со своим пойлом, — хрипит Шокк, ощущая под черепной коробкой неприятные уколы.        Этот вискарь больше не появляется в квартире Димы, зато через несколько дней Мирон притаскивает недолитровую бутылку водки.  — Хортица? — Хинтер смеется в голос, принимая ее и разглядывая этикетку, — верни лучше тот коньяк и запасись таблетками на утро. Я не буду пить это.        Решительно отставленная в сторону бутылка оказывается теперь в руках Фёдорова, тот спешит на кухню за стопками и возвращается в комнату. В руках тарелка с кусочками фруктов для закуси. — Чем прозрачнее напиток, тем меньше похмелья. А водка прозрачная, значит и похмелья не будет, — выводит гениальную мысль парень, усаживаясь на пол и пододвигая к себе столик со шведским столом. Дима, в кои-то веке развалившийся на диване, выпускает облако пара, не сдерживая усмешку. Бухать с Мироном водку. Как в старые добрые. — Нет, Миро, хуёвая затея, — возражает Хинтер, но характерные звуки наполнения стопок подавляют в мужчине вздох, — еблан.        Широкая улыбка на устах сидящего дает понять Шокку, куда можно засунуть свои оскорбления и что с ними там делать. Дима вздыхает и поднимается, берет стопку и, в упор насилуя серые глаза напротив, пьет без закуски и тоста. Мирон делает тоже самое и снова держит в пальцах стеклянный сосуд с прозрачной смертью внутри, как умелый бармен наполняя другие стеклянные сосуды.  — Без тоста как-то скучно, Дим, — шепчет Мирон, чувствуя, как адски алкоголь жжет губы. От жеманного и смущенного «Дим» Хинтер тает как баба и берет стопку вновь. На языке вертятся несколько слов и мерзкий вкус водки, а рука поднимает алкоголь над головой.  — За тебя, Миро, — негромко говорит Шокк и выпивает. В этот раз без закуски сложно, поэтому с тарелки исчезает кусочек хер пойми откуда взявшегося манго.       Час проходит в тостах, алкоголе, разговорах и поедании фруктов, и Дима чувствует, как его мировоззрение сужается до коридорного восприятия и куда-то грозится уплыть. Фёдоров же выглядит не лучше, его тело давно уже лежит на полу в обнимку с пустой бутылкой. Он что-то говорит то ей, то Хинтеру, ворует по одному кусочку с тарелки и вновь говорит. Дима задымляет квартиру, достигая полной прострации, и вдруг осознает, что одна небольшая проблема мешает ему в погружении в нирвану.  — Я отлить, — оповещает он Мирона и встает с кровати, пошатнувшись и врезавшись в дверной косяк. Вся боль от удара, пришедшегося на бровь, заставляет Диму зарычать так, что объятия Мирона и Хортицы прерываются и первый бежит к раненому с последней, прикладывая ее на место ушиба. Естественное желание сразу же отходит на второй план, Фёдоров усаживает Шокка на пол и, не переставая держать на его лбу пустую бутылку водки, шепчет что-то успокоительное, как маленькому ребенку. Дима от этого только морщится, отчего бровь болит сильнее.  — Очень больно? — участливо интересуется Мирон, убирая бутылку и рассматривая место ранения впритык. Дима может чувствовать ароматы манго от дыхания Фёдорова. Коктейль из запахов манго, водки и Мирона. И этот коктейль легко касается его лба, оставляя прохладную метку.  — Так легче, — усмехается Хинтер, замечая, как смущается парень напротив. Несколько движений, и Мирон уже лежит на полу под нависающим над ним Шокком. Сопротивляться он даже не пытается, но с губ срывается лишь вопрос.  — Что за хуйня, Дим?        И снова «Дим». Хинтер, не стесняясь, приближается к лицу Мирона и целует его так, будто жаждет отобрать весь аромат манго. В голове стучит голос, выговаривающий «Дома у Димы дымно», а картинка в голове извращается языком Фёдорова, произносящим четко каждый звук в этой фразе.       Дима помнит все моменты, связанные с Мироном, и забывает то, когда Мирон притаскивает к нему домой бутылку водки, а он почему-то соглашается на эту идею. Широкая улыбка говорит вовсе не о пути засовывания мнения, а о желании напиться самому и напоить Хинтера. Шокк целует так, будто никогда в жизни не пробовал этих губ. Будто мечтал о них всю жизнь без возможности дотронуться. Но мечтал он лишь три года, и за это время то чувство, называемое любовью, не умерло. Не прав был Бегбедер. Было еще много минут, которые Хинтер мог посвятить Мирону, не стоило смотреть на часы, ожидая конца.        Это то, что парочки привыкли считать «до гроба», забивая под кожу ебланские парные бесконечности. Дима перебил таких уродств десятки, но никогда не думал, что захочет Мирону такую же, только не на запястье, нет.        Хинтер скользит по губам языком, чувствуя под собою напрягшееся тело и впивающиеся в ребра ладони. Мирон под ним, такой испуганный и раскрасневшийся, пытается оттолкнуть от себя Диму, но лишь ради того, чтобы не дать ему почувствовать напрягшийся член. Пьяный Хинтер с ухмылкой лишь ложится на парня всем весом, приковывая на месте, и с губ скользит к уху. Тихий стон с губ Мирона — и Шокк кусает мочку сильнее, отстраняется и упирается ладонями в пол рядом с головой лежащего. Смотрит мутным взглядом в прикрытые глаза под собой и облизывает губы. Солоно и горько.       Дима укладывается рядом с Мироном и буквально чувствует, как поднимается и опускается его грудь при тяжелом вздохе. Алкогольный коридор мироощущения превращается в разбросанные по окружности точки, когда в руках Хинтера оказывается электронная сигарета. Свежезаправленный механизм позволяет мужчине утопить в дыму все вокруг себя. Через эту дымовую завесу Фёдоров простирает к телу Димы свои руки и усаживается на мужчину сверху, хватаясь одной рукой за хинтеровское плечо, а второй за собственную голову. Головокружение и тошнота от все того же яблочного вкуса. Шокк затягивается снова, откладывая в сторону сигарету, и хватает ладонями бедра Мирона, не позволяя тому съехать. Выдыхает на парня весь сгусток дыма и тянет ближе к себе, склоняя, и целует в губы вновь. Фёдоров отстраняется и шепчет что-то Диме, но тот лишь усмехается и утягивает в поцелуй. Мокро и пьяно, отчего Мирон пытается оттолкнуться вновь. Не так уж ему сорвало крышу от «Хортицы», чтобы трахнуться с Хинтером. Но Дима не может сказать того же. Он крепко держит Фёдорова в своих объятиях, не позволяя разорвать ни их, ни поцелуй, за что получает удар по лицу. Мирон наконец взбрыкивается и вскакивает с места.  — Мудила, — зло бросает он и уходит на кухню, чтобы умыться и выпить воды. Хинтер поднимается с пола и идет следом. Парень вновь ощущает, как чувство страха перед Димой оживает и бьет под дых. Куда-то туда бьет и Дима, впечатывающий Мирона в стену.  — Это значит, я мудила? — Шокк прижимает собственное предплечье к горлу Фёдорова и смотрит мальчишке в глаза. Они напуганно ищут пути отхода, даже с надеждой косятся на балконное окно, но Хинтер ухмыляется и бьет свободной рукой Мирона по лицу. Тот падает, потерявший опору в виде руки мужчины у горла, и хватается за онемевшие моментально губы.  — Очень больно, Миро? — Шокк возвращает участливый тон Фёдорову, но тот сразу же поднимается, не отвечая и держа ладонь у разбитых губ, и направляется к выходу. Дима вновь проявляет крайнюю свою доброту души, просто так отпуская помятого мальчишку без верхней одежды в ледяную осеннюю ночь. Мирон бредет по улице, дрожа от холода и чувствуя, как вязкая кровь на подбородке остекленилась и неприятно остро холодила кожу. Отчистить ее оказалось занятием крайне хуевым, поэтому Фёдоров укутался поглубже в толстовку, скрывая ею пол-лица. Его окровавленные пальцы набирают сообщение на телефоне, а спустя десяток минут подъезжает машина. Отогревая ледяные пальцы и собственное лицо в недрах ткани и тепле машины, Мирон вновь достает телефон, не реагируя на расспросы водителя. На дисплее парочка пропущенных. «Пошел на хуй» печатает парень и бросает телефон в обивку заднего сидения.  — Пошел на хуй, — проговаривает он вслух и запаковывается в толстовку глубже, погружаясь в собственные мысли.

Пошло. Все. На. Хуй.