Стабильность

       Время — та еще мразь, заставляющая сердце биться чаще. Перед минутами до боя курантов в ночь Нового Года, перед прыжком со скалы с тросом безопасности на поясе. Хинтер прыгнул со своей скалы, послав всю безопасность нахуй.       Целый день пешей прогулки по Питеру, целый день косые взгляды бывалых слушателей. Кто-то даже подходил уточнить, не «Дима ли вы Шокк? Пиздец у вас ёбла похожие». Хинтер отшучивался, что он не Шокк, а Оксимирон, и шел дальше. Невский, туда-обратно, и солнце закатывается за горизонт, а Диме мало. Он идет по мостам, борясь с желанием броситься в воду, идет по брусчатке, сдерживаясь от крика, курит в небольших дворах, катаясь на детских каруселях. Видел бы его сейчас Мирон — умер бы со смеху и больше никогда не приходил бы к нему. Маленький Дима.       Однако, Фёдоров все-таки приходит ночью. Несколько ударов в дверь вырывают Хинтера из сна на полу, и мужчина идет открывать, сонно щурясь и потирая по дороге глаза.  — Какого хуя принесло? — спрашивает он у двери, вполне осознавая, что за ней стоит Мирон нажранныйвговно Янович. Перед ним открывается дверь, но тот продолжает стоять. Шокку даже кажется, что парень уснул, но через секунду подъездная статуя оживает и входит в квартиру. Дима ловит руками грациозный мироновский кульбит и укладывает пьяное тело на пол прямо в прихожей.  — Ты вообще в сознании? — нависает Хинтер сверху, проводя перед лицом Фёдорова ладонью. Лежащий мальчишка внимательно следит за рукой, поджав губы. Боится. Зона безопасности кролика превышена в десяток раз.       Время та ещё хуйня, замеревшая перед касанием ладони и лица. Мирон прикрывает глаза, осознавая, что ничего сделать не сможет, и глубоко, медленно вдыхает. Хронос тянет свой клубок времени, будто бы смеясь над мальчишкой и его беспомощностью, отматывая нить подлиннее. Дима скользит пальцами от скул к губам, по подбородка и ниже шеи. Оплакивание Иисуса. Пьета. Мирон хрупче стекла и заметно холоднее, будто его действительно необходимо оплакать. Только вот он спит, а Хинтер не привык плакать.  — Миро, — зовёт тихо Шокк, наблюдая за ровными подъемами груди Фёдорова. Он спал. Дима притащил в коридор плед, снял с парня ботинки и кое-как впихнул под голову спящему подушку.        Время та еще мразь, думает Хинтер, выкуривая сигарету на балконе, с легкой улыбкой оборачиваясь назад иногда, смотря на диван. На нем, по домашнему укутанный в плед, спит тот, что не дает Шокку улететь. Умереть.       Хаос, сын Хроноса. Хаос порожден временем, и как бы Дима не старался привести себя в порядок, у него ни черта не выходит. Время без Мирона сводит с ума, а ощущение себя преданной псиной лишь усиливает эффект. Хочется притащить к себе бабу и выебать ее, хочется нажраться в хлам, но Шокк сидит каждый вечер на кухне, затягиваясь электронкой и попивая чай, ожидая стук в дверь.

Если живой — не молчи, вой.

      На утро Мирон, помятый, входит на кухню, забыв натянуть на себя футболку. Его тело становится главным объектом Диминого внимания, а Фёдоров, замечая это, демонстративно приподнимает бровь, будто бы они оба — ярые ноу хомо. Будто бы они ни разу не целовались по пьяни и без. Будто бы не трахались в туалете клуба. Мирон входит на кухню и наливает себе стакан воды, осушает его и утирает губы рукой. Некий обряд пробуждения после бурной ночи, и он, к удивлению, срабатывал и действовал отрезвляюще. Фёдоров как ни в чем не бывало льет себе кипяток в кружку, топит в нем пакетик чая, усаживается напротив Димы и выпивает все, не произнеся ни слова. Моет кружку, уходит в комнату. Хинтер, до этого момента играющий роль немой статуи, наконец поднимается и идет следом, раз за разом испытывая чувство дежавю. Фёдоров уже одетый и готовый уходить, но Дима не готов. Он толкает парня в грудь, опрокидывая на кровать и садится рядом. Попытка Мирона подняться сопровождается ударом. На мгновение он затихает, чувствуя на щеке касание ладони, и смотрит на Диму снизу вверх.

Если хочешь Мира, иди с войной.

      Шокк целует резко, наклоняясь над телом, едва ли не разбивая чужие губы зубами. Целует так, будто Мирон — самый вкусный дым, самый дорогой алкоголь. Самый сильный наркотик, от которого не отвыкнешь со временем, не отучишься и не забудешь. Фёдоров — целый океан, высокие горы, и в бетонных коробках это ощущается до боли остро. Хинтер скрывается от реальности в шероховатых губах Мирона, забвенно отвечающих на поцелуй. Пальцы Димы скользят под свитер, огибают впалый живот по боку, встречая на своем пути холмы выпирающих ребер. Угловатые, они режут кожу на подушечках своим жаром. Мирон стонет в губы Хинтера, обжигая и их тоже.

Если это ад, ты сгоришь со мной.

      Отстраняясь, Дима чувствует, что все это лишнее. Они оба возбуждены, но выдернуть чеку из механизма Хинтера, и все полетит к хуям. Фёдоров понимающе хватает воздух губами, успокаиваясь, и поднимается, одевается и уходит.       Несколько часов, фильм, сигареты и мокрый снег за окном помогают Шокку придти в себя, наконец перестать скучать по Мирону и ждать звонка, хотя тот вообще никогда не звонил. Окурок дотлевает до фильтра, плавя его, и Дима спешит его потушить. Балкон погружается в темноту. Знакомая тень пьяно приближается к подъездной двери и набирает код.

Вокруг мрак и знакомый звук.