Стабильность

      Звезды с неба падают бисером, Хинтер стоит во тьме посреди двора и смотрит в черную гладь. Изредка расчерченное горящим хвостом полотно разрывается надвое, и Дима загадывает желание. Не потому что хочет, скорее как привычка из детства. Загадывает и прикрывает глаза. Вступивший в силу декабрь с первых дней бодро распоряжается своими обязанностями, проникая под куртку холодными ветрами. Окраины Питера и смс на мобильном.

«Не смог добраться сам, забери меня…»

      И адрес. Сообщение явно было написано не Мироном, поэтому Хинтер уже подъехал по адресу и провел в поисках парня полчаса, в итоге найдя его на лавке в крайне нетрезвом состоянии. Идти сам он не мог, поэтому Дима замер и уставился в небо. Падающие звезды как символы надежды на внезапное чудо. Внезапно чудо падает со скамейки в песок и матерится глухо и тихо. Матерится и Хинтер, оторвавшийся от созерцания звезд и поднимающий пьяное тело с земли. Кое-как они добираются до такси, а после — до Диминой квартиры. Мирон шептал что-то невразумительное по дороге, жался ближе к Хинтеру, снова шептал и под конец затих, уснув на чужих руках.        Хребет Мирона это то, что Хинтер ломает одним поцелуем в скулу с утра. Хребет Мирона это то, что поддерживает хозяина в момент падения на пол от хлесткого удара. Хребет Мирона — желе, дергающееся от касаний Димы, когда он проводит пальцами по позвонкам.       Расклад которое утро такой же: похмелье, вода, недозавтрак и побег. Дима не останавливает процесс и чувствует, как привыкает к такому дерьмовому отношению к себе. Понимает это и берет билет в Берлин через телефон. Заказывает их, в окне «невозможность вернуть билет» нажимая «подтвердить», и отбрасывает телефон в сторону. До очередного визита Мирона еще больше двенадцати часов, времени дохуя и больше. Дима поднимается с дивана и одевается под погоду, затягивается дымом, распространяя вокруг себя облака, и осознает, что послезавтра самолет, который унесет его прочь от этих дурацких привычек. От чужих хребтов и острых ребер. От поцелуев и пьянства. Он осознает и то, что дверь тихо открывается, и в комнате Хинтер оказывается не один. Мирон с пачкой чая и свежими пышками стоит на входе, словно щенок, и будто бы ждет разрешения. Дима усмехается заторможенно, не ожидая такого поворота, и выдыхает остатки дыма из легких тонкой струей. Секунда, и Мирон скрывается за углом кухонной стены, по-хозяйски ставит чайник на плиту и готовит кружки. А после возвращается к Хинтеру.  — Дома у Димы дымно, — в который раз уже отмечает он, медленно растягивая каждую гласную. Дым больше не яблочный, теперь он вообще хуй пойми какого запаха, и Мирон тянет свои ладони к плечам Хинтера, приобнимает за шею и утыкается лбом в лоб. Как в старые добрые времена. Дима касается парня в ответ, улыбаясь чуть и чувствуя предательски замершее сердце, как самолет перед взлетом замирает и отрывается от полосы, оставляя в салоне сотни обреченных душ.       Они пьют чай и говорят о великом: об искусстве, музыке, городах. Они делятся всем тем, что накопилось за три года разлуки, всем тем, что таилось на сердце и глубоко в нем. Они литрами уничтожают чай, чем больше походят на цейлонных фетишистов, нежели старых друзей. Единственное, что отличает их эмоции и ощущения от понятия «дружба», это страсть. Они говорят страстно, взахлеб, также как и целуются потом, уместившись на узком диване, а после стискивают руки друг друга в страхе вновь разойтись. Мирон скидывает с себя все маски и признает наконец, каким был идиотом все это время. Хинтер лишь поглаживает парня по плечу, успокаивая его, но спокойствие нужно было далеко не Фёдорову. Чертов билет никак не хотел выходить из головы. Были сотни путей все отменить, забить, забыть, просто не придти на рейс, и Дима пообещал себе так и сделать, если все изменится в лучшую сторону. Он ставит Мирона на некий счетчик добрых дел. Низко, подло, но так надо. Хинтер заебался ощущать себя псом, гоняющимся за собственным хвостом из прошлого, давно купированным и брошенным вон.  — Если я когда-нибудь вдруг захочу уйти, — шепчет Мирон, пальцами поглаживая ладони Димы, сцепленные на животе парня, — то убей меня нахуй, я такой идиот.       Хинтер смеется негромко, умащивая свой подбородок на плечо Фёдорова, и они вместе смотрят на ночной город. Первая трезвая ночь как символ чего-то нового, но вот чего именно, не понял ни Мирон, ни Дима. Их сомкнутые руки и счастливые лица — вызов судьбе, обожающей Диму Шокка. Город в ответ смотрит дико и агрессивно, мерцая светом фар и горя окнами домов, будто скаля собственные клыки. Город поглощает их собой, ломая обоим хребты.  — Я обязательно убью тебя в таком случае, — отвечает вскоре Хинтер, стирая с лица улыбку. На телефон приходит оповещение о подтверждении платежа и переводе электронного билета на почту, но на вопрос Мирона «кто там тебе строчит?» с толикой ревности и шутки Дима отвечает вдруг грубовато, но после клонится вперед, целуя приоткрытые губы напротив.       Хребет Димы — желе, когда Мирон касается языком его губ, будто пробуя на вкус. Хребет Димы это то, что ломается под тяжестью собственных ошибок. Это то, что помогает не сломаться, не сорваться, когда Фёдоров уходит, пообещав вернуться, и целует на прощание так, будто видятся они в последний раз.

«Дмитрий Хинтер, Ваш билет выслан на указанную Вами почту. С уважением, Ваша Сломанная Жизнь.»