Исповедь султана

В моем голосе прозвучало больше неодобрения, чем я того хотел. Но брат не обиделся. — Да уж, в некотором роде было похоже на гарем. Вот только наложницы невостребованными оставались… То, что я с ними делал, было не в счет. Схема всегда была одна и та же: иногда, договорившись с кем-то о деловой встрече, я звал к себе в кабинет секретаршу и целовал ее в губы — так, как меня учила Кэтрин. И за все эти семнадцать лет ни одна — ни одна, Пит! — не сопротивлялась, когда я после этого начинал расстегивать ее блузку. Они напрочь забывали, что у меня через пятнадцать минут встреча, а дверь не закрыта на ключ. В общем, я раздевал женщину до пояса и проделывал с ней всё то, что уже хорошо умел. А когда в кабинет заходил тот, с кем была назначена встреча, — изображал ужасное замешательство. Ну, а секретарши-то и вправду смущались: какие сильно, какие не очень… — В зависимости от меры их распущенности. — Именно… Вот таким образом у людей не оставалось никаких сомнений, что я совершенно такой же, как и все мужчины. А если секретарши потом намекали, что ждут продолжения отношений, — приходилось, к сожалению, говорить им примерно то же, что я сказал тогда Кэтрин… — Что они… оказались не в твоем вкусе? — Да, Пит. Реагировали они по-разному: одни — довольно спокойно, другие — разозлившись, писали заявление об уходе… Были, конечно же, и такие, которые плакали. И мне — это были воистину самые мерзкие минуты в моей жизни! — приходилось изображать полное равнодушие к их слезам. Не мог же я им всего рассказать… Я не пытаюсь оправдать себя, Питер. Хоть и всегда утешал себя тем, что они испытывали наслаждение в моих объятиях. Наслаждение, которого никогда, возможно, еще не знали… А не так давно — всего лишь несколько месяцев тому назад — одна из них на следующий день после того, как я с ней всё это проделал… Уфф… В общем, она зашла в мой кабинет и взяла меня за руку… а потом склонилась и поцеловала ее. С такой нежностью… Этого словами не передашь, Пит. Я почувствовал себя так… короче говоря, сквозь землю провалиться захотелось. Точь-в-точь как тогда, когда Милагритос припала к моим ногам с мольбами не убивать Иларио… Ты помнишь, Питер? — Еще бы не помнить… — Я тогда и говорю: «Мэгги, ты что?» А она мне: «До вчерашнего дня я хорошо знала, что такое секс. Даже… слишком хорошо. А вот что такое ласка — не знала…» — Так ее, наверное, кто-то… силой… — Я не допытывался, Пит. Не хотел делать ей больно… Хотя ты, наверное, прав. По крайней мере, если ее не насиловали, то уж точно не спрашивали, приятно ли ей. Было несколько таких вечеров, когда мы с нею задерживались на часок после работы. Запирались в моем кабинете, задергивали наглухо шторы, выключали свет… Происходило каждый раз примерно одно и то же. Я раздевал Мэгги до пояса и сажал к себе на колени. Прижимал ее к сердцу, гладил по волосам… Сидели мы так — просто крепко обнявшись — довольно долго. А затем я начинал гладить ее кожу — так нежно, как только мог. Особые участки старался вообще не затрагивать — чтобы она не возбуждалась понапрасну… Мэгги сидела тихо-тихо — только иногда прерывисто вздыхала от счастья. А потом — судорожно всхлипывала и обнимала меня за шею. И плакала, плакала… А я целовал ее волосы и шептал на ухо ласковые слова — в точности как тогда, когда Милагритос успокаивал… И это всегда помогало. Ты знаешь, Пит… Я чувствовал, что ей нужно именно это: ощутить обнаженной кожей чье-то ласковое прикосновение. И всё… Это было как раз то, что я мог дать ей. Чтобы она… как бы это сказать точнее… — Ожила? — Пожалуй, ты опять нашел самое правильное слово, Пит, — закивал он. — Видел бы ты, как она смотрела на меня, когда, например, кофе мне в кабинет приносила в рабочее время… От одного такого взгляда… жить хочется. И появляется уверенность, что не зря живешь…