Исповедь султана

— Извини, Фин! — воскликнул я, услышав долгожданный звонок в дверь. И помчался в прихожую. Отчитал как следует Марию, отбирая у нее довольно тяжелую сумку… хотя моих слов она уже, скорее всего, не слышала. — Финеас! — выдохнула моя жена, протянув к нему руки. — Братик мой… Я, не сдержавшись, прыснул со смеху: «братик» у меня рослый — наверное, шесть с половиной футов — да крепкий. А Мария — из категорий «муравью по колено» и «не становись в профиль — тебя не видно». Она встала на носки, но всё равно с трудом дотянулась губами до щеки Финеаса. И тогда он с тихим смешком поднял ее на руки — осторожно, словно фарфоровую. Мария целовала его лицо, гладила волосы… и, конечно же, нащупала тот самый след от страшной раны на голове. — Это я еще легко отделался, сестренка, — негромко проговорил мой брат, бережно усаживая ее на диван. Тут из детской раздался громкий плач. — Не беспокойся, родная, — сказал я. И поспешил в комнату Аделины… — Ну, так и есть, — приговаривал я через несколько секунд. — Мокрые мы, да? Ну, это дело поправимое… Пока я возился с дочкой, а потом готовил ужин, Мария с Финеасом негромко беседовали, сидя на диване. Управившись наконец со всеми делами, я тихонько сел рядом с братом. — …и вдруг я услышал оглушительный звон, — продолжал он рассказывать. — И сразу же почувствовал дикую боль… но всего лишь на мгновение. Меня накрыла тьма… пустота… В общем, вы понимаете, о чем я… Как думаете — что я видел, пока был на пороге смерти? — Свет в конце тоннеля? — пожал я плечами. — Ни-че-го подобного, Пит. Увидел я… знаешь кого? Мексиканца со страшным шрамом вокруг шеи — того самого, которого я повесил тогда… ну, ты помнишь. И он манил меня рукой. А я чувствовал, что не хочу идти к нему, но сил нет сопротивляться… Я шагнул было ему навстречу, но тут за моей спиной раздался надрывный женский плач. Сперва я подумал: это Милагритос. До сих пор не могу забыть, как она рыдала, когда валялась у меня в ногах… Уфф… Но потом вдруг понял, что это не она. Голос не ее… Мексиканец еще раз жестом подозвал меня к себе. Но я уже не чувствовал той неумолимой силы, которая тянула меня в его сторону. Мне просто очень захотелось обернуться, чтобы увидеть, кто это плачет… Я так и сделал… и тут на какой-то миг снова стало темно. А потом я открыл глаза. Врачи потом говорили, что я родился не только в рубахе, а еще и в брюках и ковбойских сапогах… В общем, все мои конкуренты, небось, уже накачались виски на радостях… а я выкарабкался-таки. Мало того — не потерял ни памяти, ни зрения… В общем, как видите, всё в полном порядке. Ко мне в больничную палату долго никого не пускали — говорили, что нужен полный покой. А потом уже меня начали навещать Полковник и твои сыновья. От них я узнал, что Линн держат за решеткой — ждут, пока я выздоровею, чтобы состоялось судебное заседание… Вот тогда-то я осознал, что именно мне предстоит решить судьбу Линн: дам показания против нее — сгноят в тюрьме; скажу, что она ни в чем не виновата, — выпустят. Настал день заседания. Когда Линн ввели в залу суда, я ее сперва не узнал… Вы когда-нибудь видели картину «Письмо из Америки»… ну вот, опять забыл фамилию… Питер, ты не помнишь? — Да картину вроде бы видел, но фамилия художника не запомнилась… — Пэн! — воскликнула Мария. — Это такой современный еврейский живописец. — Точно, сестренка! — закивал Финеас. — Пэн. Так вот… — Погоди, Фин, — сказал я. — Да быть такого не может… — Ну, столько морщин у нее не появилось, — продолжал брат, — но выражение лица, взгляд… само состояние… Впечатление, в общем, было такое, как будто она постарела на десятки лет сразу. А волосы… были темно-каштановые — стали почти совсем седые. От ее пышных форм не осталось ничегошеньки — выглядела она, будто бы ее морили голодом. Я рассказал им правду: мол, на меня что-то нашло, и я изнасиловал бы Линн, не останови она меня. А остановить, увы, можно было только так… Ее освободили. Что же касается меня — за решетку не загремел, работу не потерял. Как вы догадываетесь, мой адвокат сумел уладить всё как нельзя лучше. Я не стал в тот день даже пытаться заговорить с Линн — она была уж точно не в том состоянии. Но через несколько дней я попросил Сэнди — одну из своих секретарш — навестить ее. Узнать, как она себя чувствует… Девушка вернулась с весьма неутешительными новостями: Линн лежит в больнице. Я сразу же помчался туда… Больница была грязная и мерзкая, доложу я вам. И людей в двухместную палату запихнули аж пятерых… Линн лежала без сознания… ну, вернее, под уколом снотворного. Врач сказал, что ей и питательные вещества приходится внутривенно вводить — она от еды отказывается. А когда не спит — кричит, плачет… В общем, надо бы, мол, ее в психиатрическую больницу перевести… Сгреб я ее в охапку — в буквальном смысле этих слов — и вынес оттуда. Прямо в больничной пижаме, в бессознательном состоянии… Привез к себе в дом. Выписал для нее сиделку, которой на следующий день с работы звонил чуть ли не каждые пять минут. А вечером стремглав помчался домой. Спать Линн без снотворного не могла, хотя в доме и было тихо, спокойно. Есть отказывалась — только воду пила. Сиделке разговорить ее не удалось — а ведь это могло помочь… То была пожилая женщина — спокойная такая, добрая. Но Линн даже с таким человеком не захотела делиться своими чувствами. Ну, думаю, была не была… Зашел я к ней в комнату. Дверь оставил открытой и сказал, что сиделка — там, неподалеку. Чтобы не боялась… Но я понял, что ей всё равно страшно. Поэтому не придвигал стул близко к кровати — сел с таким расчетом, чтобы мои руки не могли дотянуться до Линн. Так она должна была меньше бояться меня. Говорил я долго… Просил прощения. Рассказал всю правду о себе… Сказал, что на меня никогда еще не находило такое, как в тот страшный вечер. Умолял ее поесть хоть что-нибудь… Она молча смотрела на меня. А потом отвернулась к стене и заплакала. Этот плач был мне уже знаком… но откуда? Я сначала не мог припомнить. Но вскоре меня осенило: это на ее голос я обернулся, и поэтому не пошел навстречу тому мексиканцу. Это она, Линн, не позволила мне перешагнуть через грань смерти… Я сказал ей: «Сейчас тебе принесут чего-нибудь — бульона куриного, наверное. А ты уж сама решай… но… я не хочу, чтобы ты умерла». И тихонько ушел.