Свет, который она принесла

Он помнил каждое движение: изящество и простоту, помнил каждый случайно брошенный взгляд: лучезарный и полный печали, он помнил каждое движение смычка, каждый перелив струящегося из-под него звука, каждый волнительный вздох. Она всегда находится далеко, там, на сцене, играет на скрипке, фортепиано, виолончели… да, виолончели… Лучшее, что может зазвучать в её руках. Эти болваны не понимают, что на виолончели она играет изумительнее всего. Уж ей-то точно не светит быть неопрятной, некрасивой, грубой. Совершенство не может быть таким. И он мысленно припадал языком к её белой коже, чертил на ней липкие линии своего обожания. Он впускал свои шершавые руки в её мягкие волосы, сжимал их до боли на коже её головы. Он с трепетом касался едва-едва её тела, а затем падал у её ног, целовал их в исступлении, называл её божеством и искушающей змеёй. Она позволяла ему прикоснуться. Неужели позволяла? Она. Это создание из высшего мира, всесильное исполнять поднебесную музыку, чья благодать опутывала всего его без остатка. Он думал об этом, стоя у автомата с едой в Мейерхоффе. Как это мелочно и приземлённо – думать о ней именно здесь, именно сейчас, когда он так прозаично и неромантично хочет утолить отвратительное урчание в желудке. Этот мерзкий орган вечно голоден. Он не может мечтать о Миранде Грин и о мещанской приторной шоколадке одновременно – это так безобразно. Он уродлив, но уродливее лишь его помыслы. Но что он мог сделать? Она никогда не посмотрит со всей ясностью в его сторону, не увидит влюблённый блеск его глаз, не восхитится его преданностью и благодарностью. У неё был такой обаятельный муж, её вообще всегда окружают привлекательные люди, её не могут окружать чудовища… И эта чёртова монета никак не хотела закатываться в автомат, а голод становился сильнее, он отдавался омерзительным бульканьем в животе, и его обладатель страдальчески корчился от досады: вдруг Миранда сможет услышать этот ужасный звук? Он вспотел. Хорошо, что не забыл сегодня намазаться мятным маслом. Ему помог этот красивый человек с мягким голосом. Он так неопрятно выглядел, у него были взлохмачены волосы и недельная щетина… Но почему это не убавляет в нём красоту?! А он – пусть даже выбрился идеально, пусть его одежда свежа и аккуратна, ткани – хлопок и лён, волосы интересно зачёсаны, на голове дорогая кепка – он всё такой же урод. Но ведь эти серо-зелёные глаза с пушистыми и длинными ресницами, вздёрнутые брови и мужественный подбородок… Неужели это не те черты, при виде которых теряют дар речи женщины? Как получилось так, что этот взъерошенный, нестриженный, не свежо одетый человек с грустными глазами казался умнее, рассудительнее и приятнее него. А если Миранда подарит ему свой нежный взгляд? Этого не вынести. Хорошо, что закончился антракт, а то незнакомец даже начал нравиться ему. Это может сбить с толку и помешать совершить задуманное. И он не смог. И виноват не этот треклятый приятный человек! Миранда опять во всём виновата. Виновата в том, каким изящным был изгиб её рук, как дрожала струна под ласками смычка, и ему показалось, что он услышал внутренний плач Миранды. Как он мог сейчас её убить? Но виновата, конечно, ещё и вялая рука – отрезать бы её к чертям, раз она ни на что не способна! Он много тренировался, Арнольд пристально следил за тем, как он попадал в мишень. Но что может знать этот несносный жирдяй Арнольд? Он только готовит и встречает людей. Вернее, никого он не встречает, потому что в гости никто не приходит, поэтому этот придурочный лишь везде таскается за своим хозяином. Чтобы решиться вновь нужно время. И место интимнее. Скопление люда только отвлекает.

***

Как только Уилл вернулся домой, сразу рухнул на кровать и сомкнул веки. Во сне он тонул, как в старые времена: ледяная синева накрывала его с головой и растворяла. Затем он бежал во тьме по лесу, преследуя неизвестного, пока не открыл дверь, одиноко стоящую меж кустов и елей. Он очутился в концертном зале, и на его глазах пуля прошла навылет в сердце Миранды Грин, в забытье играющей на скрипке. Проснулся он лишь следующим утром, часов в семь. Нужно что-то делать с Джеком, выпросить для Миранды хоть одного человека. Они долго разговаривали в этот день, Уилл пытался достучаться до Кроуфорда. Тот уступил: сотрудник ФБР в течение двух недель будет сопровождать мисс Грин по дороге на работу и вечером, по дороге домой. Уилл успокоился и даже обо всём забыл на время, как только понял, что настоящая жертва под наблюдением. Но за две недели не случилось и намёка на покушение, и Кроуфорд велел распустить охрану. Грэм узнал об этом случайно, от офицера, охранявшего Миранду, который зашёл в кабинет босса доложить об окончании данной службы. Он не понимал, волнуется ли сейчас, потому что эмоции, которые всколыхнулись в нём тогда, постепенно угомонились. Уилл даже частично поверил Джеку, что стрелок оставил новые попытки покушения из-за провала. В конце концов, его психологический портрет не противоречил такой возможности: это был слабый, нервозный, но нерешительный фантазёр. Ночью, глядя в постели в потолок и поглаживая песочную шерсть Уинстона, он почему-то нечаянно вспомнил руки Миранды, завязывающие шнурок его ботинка: этот осколок воспоминаний затесался меж голосовых связок монотонно и зачарованно говорящего Ганнибала, скользнул над хмурыми бровями Джека Кроуфорда, проплыл в толще воды вместе с рыбой, заглатывающей наживку. И под рёбрами взгромоздился тот же короткий лёгкий испуг неожиданности. Уилл закрыл глаза и увидел так ясно, словно переживал вновь, тот день два года назад… Усталое, сквозь зевоту Кроуфорда: «Выпьем-ка по стаканчику кофе: всю ночь, как гончие, по лесам носились». Уилл сидел в припаркованной машине, практически засыпал от усталости и головной боли. Как только он проглотил пару таблеток аспирина, посмотрел на противоположную сторону улицы: уютные кафе и бары, на веранде японского ресторанчика две влюблённые парочки и одна семья: малыш лет пяти вертелся на стуле, вставал на него коленями, пытаясь положить маме в рот суши, неосторожно зажатые меж деревянных палочек детскими пальчиками. Он рыжий, как она, с такой же лучистой улыбкой, и смеялся так громко и задорно, что его смех был слышен даже Уиллу. А она брала в ответ обе его пухловатые ручонки и трепетно целовала каждый палец, отчего мальчишка, смущаясь и хохоча, выдёргивал руки и прятался за спиной отца. «Мне нельзя и мечтать о таком… Нестабильный, – выдохнул он вердикт Аланы и даже представил, какой бы она могла быть матерью. Ему понравился этот образ, и он удовлетворённо улыбнулся. – Может быть, когда-нибудь… Но не сейчас». Размышляя, он на мгновение стал погружаться в сон, но крики вывели его из забытья. Он даже не услышал выстрелов. Уилл выскочил из автомобиля словно ужаленный и бросился через улицу, чуть было не врезался в проезжающие машины. Стрелявшего мужчину уже обезвредили двое официантов и охранник: он отбивался и неистово кричал – явно был не в себе. На веранде раздались рыдания: одни навзрыд, другие мучительно-приглушённые. Та рыжая женщина, которая минуту назад смеялась, теперь прижимала к груди детское окровавленное тельце и с ужасом смотрела на неподвижное тело мужа с дырой в голове. Она плакала беззвучно: на её мертвенно-бледном лице застыла гримаса отчаяния, слёзы лились по щекам, испачканным кровью. Последовавшее представляло смутные обрывки. Он помнил, как подбежавший Джек о чём-то говорил с работниками ресторана, помогал держать нападавшего. Уилл хотел подойти к той женщине, но никак не мог, его ноги отяжелели и не слушались. Рядом с ней уже сидел кто-то из посетителей, пытаясь утешить. Полиция и скорая приехали быстро. Врачи не могли отнять от груди матери сына: она без ярости, но крепко сжимала его в исступлении, словно боялась отдавать, ведь тогда бы это значило, что всё – это точно конец. Когда наконец её руки ослабли, позволив забрать ребёнка, женщина поднялась, чтобы взглянуть на мужа, которого застёгивали в чёрном мешке. «Пожалуйста, не надо… не надо», – жалобно бормотала она в бреду, не в силах осознать до конца, что у неё больше ничего осталось. Ничего из того, что она годами создавала сама. Через несколько дней это превратится в пепел или корм для могильных червей. Уилла пронзила острая боль, жгучее желание с сочувствием дотронутся до её плеча или обнять. Но всё это показалось ему таким смехотворным, бесполезным: «Что я могу сделать? Я своими объятиями сопереживания верну ей мужа? Сына?.. Я не в силах унять её боль. Не в силах унять боль и той рыдающей девушки, что припала лбом к полу, понимая, что её возлюбленный больше не подарит ей не единого жаркого поцелуя – его синеющие губы нынче холодны. Я бы мог что-нибудь сказать тому трясущемуся мужчине, садящемуся в машину скорой, я бы мог. Ему повезло чуточку больше: его девушка, кажется, осталась жива… Но я не врач, я не скажу ему того, что он хочет услышать. Зачем я вообще здесь стою? От меня никакого толку! Я, как отупевший, прибежал и встал поблизости, осознав свою бесполезность. Я опоздал. Если бы не чёртова сонливость… Пропади всё!..» Уилл с глухим стоном открыл глаза, тяжело задышал и оторвал голову от подушек, сев на мокрой постели. Уинстон убежал к камину. Миранда, разумеется, не запомнила его лица, вряд ли она вообще на него смотрела тогда или на кого-либо. И прежний стыд возвратился к нему колючим напоминанием. Если бы не тот выстрел на концерте, эти воспоминания и эмоции так и остались бы заперты на ключ за тяжёлыми дверями. Сколько таких было – которых не смог спасти. Но столь редко выпадает шанс на искупление. Он схватил с прикроватной тумбы телефон и посмотрел афишу в интернете: завтра у Миранды выступление. Уилл решил, что придёт послушать её, заодно проверить, как она. Пусть нет серьёзных причин тревожиться, ему это нужно для себя самого, для равновесия. Утром он долго смотрел на тень своей приподнятой над столом руки, на искажённые светом очертания ложки, торчащей из тарелки. Он думал об одном утре из своего детства, когда вот так же наблюдал за танцами теней и лучей на цветочной скатерти – единственным предметом уюта в доме: её покупала ещё мама, когда они были все вместе. Как бы он хотел любить её сильнее, хотел бы лучше её знать, но она не позволила ему. Не только она не позволила ему любить себя. Это похоже на какое-то проклятие: все, к кому он тянется, утекают сквозь пальцы, растворяются подобно дыму или просто бегут прочь, заметая следы. Его лодка продолжает плыть в огромном и холодном океане под пасмурным небом, и пристанища не видно даже в отдалении. Уилл покормил и выгулял собак, затем принял душ и собрался в Балтимор. Его мысли стали более упорядоченными, но для полного комфорта нужно было приехать на выступление. Сегодня Миранда играла на фортепиано в небольшом зале для малой публики. Её волосы были распущены, но аккуратно уложены на левом плече большими волнами: в них переливались тёплые отблески дневного света. Косые лучи солнца обливали желтоватой белизной стены, пол и клавиши инструмента, по которым стучали тонкие пальцы Миранды, пытаясь вытолкнуть наружу красоту. Когда в музыке раздались особенно яркие ноты, эмоциональные выпады, Уилл услышал позади себя, справа, всхлип, рваные вздохи и энергичное втягивание соплей в заложенный нос. Он понимал того, кто плакал, но сам уже давно настолько глубоко не проникался инструментальной музыкой: последний раз лишь в детстве, когда учительница музыки играла для класса. Уилл лишь сейчас понимал, что играла учительница плохо, часто выдавала фальшивые ноты, но даже эти нелепые дрожания звука были прекрасными, живыми и искренними. «Божественно, божественно… И ты – божество!..» − прогнусавил тот, кто плакал сзади. Музыка смолкла, гости стали аплодировать, Уилл не сразу, но присоединился. Через несколько секунд он обернулся, желая посмотреть на плачущего человека: ему стало любопытно взглянуть на то, как усердно, надрываясь, он будет хлопать. Но когда Грэм взглянул на то место, откуда доносились всхлипы и голос, там уже никого не было. Как только выступление подошло к концу, выстроилась небольшая очередь желающих вручить цветы. Уилл скептично взглянул на маленький букет красных и жёлтых гербер в своих руках, чуть скривил брови, затем поднялся и встал в самый конец очереди. Когда все разошлись, он медленно подошёл к Миранде, с трудом выглядывающей из-за охапки цветов, и заметил, как она ему совершенно по-особенному улыбнулась. Эта была та улыбка, которую дарят близкому, кому-то, с кем разделяют сокровенное. А что они в сущности разделяли? Всего лишь лёгкое смятение от неуместной близости. - Так странно: я сегодня утром пила кофе и думала о том, что хотела бы, чтобы ты пришёл. Это, пожалуй, так двусмысленно и пафосно звучит, – Миранда смутилась, кучнее обхватила цветы, что одной рукой прижимала к себе. Затем свободной рукой небрежно сжала ткань пиджака Уилла на локте и по-детски шепнула ему на ухо: − герберы – мои любимые цветы, – затем отстранилась и приняла его букет, – только жаль, что они не пахнут. - А я здесь, потому что я параноик. Всё думал, а вдруг именно в этот день, когда ты осталась без охраны ФБР, он снова попытается… Я чувствую ответственность за вас, мисс Грин, я слишком часто ошибался, рисковал, подвергал опасности людей. Не успокоюсь, пока не буду в полной уверенности, – он провёл пальцами по лбу и посмотрел в сторону. - Вы слишком много берёте на себя, Уилл: вы не можете нести ответственность за все смерти, что видели, за все жизни, что не спасли. Не нужно быть передо мной в долгу, – она сказала это почти с раздражением. - Я обидел вас? Простите, что перегибаю палку… я сейчас уйду, – Уилл ощутил стыд и уже стал было разворачиваться в сторону выхода. - Не стоит, пожалуйста, останьтесь, – её голос стал тише и ласковее. Он сначала молчал, не находя в себе чувств, которые бы смогли точнее выразить его состояние. - Не знал, что вы обладаете мультиинструментальными талантами, – Уилл решил сменить тему, опасаясь неловкости, – наверное, это очень сложно? - Я бы так не сказала, всё дело в хорошем слухе и, уверена, генетических задатках: просто кому-то дано лёгко осваивать разные виды музыкальных инструментов, – её взгляд выражал признательность за то, что Уилл переключился на иной предмет разговора. – Пойдёмте? - А? Да, конечно! – он решил по-джентельменски взять и нести её цветы, но Миранда сжала их крепче и повела в сторону плечом. - Не стоит, спасибо, Уилл! Я люблю сама нести цветы, которые мне дарят на концертах: я несу благодарность моих слушателей, такие букеты даже не кажутся тяжёлыми, хотя, понятно, что я это всё выдумываю только. «Это всё, что у тебя осталось», – промелькнуло в голове Уилла. - Раз уж я начал прикидываться джентльменом, значит должен пригласить вас куда-нибудь на чашку кофе или что-то в этом роде. А я чувствую себя идиотом: я совершенно не голоден, не хочу сидеть в людном и месте и… - И не надо, – сморщила она нос, – ненавижу, когда меня пытаются закормить на первых порах знакомства! – Миранда простодушно усмехнулась и уткнулась лицом в цветы. - Это необычно, – весело протянул Уилл, надевая пальто. – Ведь распространено обратное убеждение, что совместная трапеза сближает людей. - Еда мешает разговаривать или многозначительно молчать. - Мисс Грин? – к ним подошла пожилая дама в костюме, работник зала. – Кажется, это вам. Оставили на столике у выхода… К сожалению, адресант мне не известен, – женщина передала Миранде огромный букет и конверт. - Благодарю, – растерянно шепнула она. Букет был чересчур большой, вульгарный и пёстрый: тут были и розовые лилии, и красные розы, и синие хризантемы с декоративными ромашками, вдобавок букет украшали ветки ягод и кипариса. - Какая-то жуть, – тихо вырвалось у Уилла. Едкая безвкусица и хаотичность – он понял, кто подарил это. Миранда вскрыла конверт:

«Сегодня во сне я целовал твои пальчики, облизывал хрупкие ключицы. Я знаю, что ты милосерднее Бога. Прости! Прости! Я навечно твой раб, Миранда!»

Вырезанные из газет и журналов буквы были приклеены на красную помаду. Помаду, как у неё. Лицо Миранды исказило отвращение, губы задрожали, в глазах блеснуло негодование. Она не знала, что должна испытывать, как должна относиться к этому посланию и тому, кто его передал. Презрение толкалось в ней с жалостью к этому человеку. Уилл же почувствовал ярость и злобу, тщетность: все его старания разваливались подобно карточному домику, все потуги приравнялись к нулю. «Я знаю, не сомневаюсь ни капли – это он скулил позади меня! Желает искупить свою вину? Или всё-таки ещё раздумывает над тем, хочет ли её убить?» - Дайте-ка мне и его цветы, и письмо: я сейчас же отправлю это в лабораторию к своим. Может быть, удастся отследить отправителя, – обстоятельно попросил Уилл. Миранда уловила резкую перемену в нём, его помрачневшее настроение, нежелание идти туда, куда он собирался отправиться. «Из каждой складки его одежды, из-под опущенных ресниц, из тяжёлых вздохов льётся печальная и усталая мелодия, приправленная электронными резкими отзвуками. В нём всё лишено гармонии: разбитая, замученная и задавленная внутренняя красота. Он даже говорит нехотя, словно из него ежесекундно высасывают жизнь… Как он вообще остаётся на плаву реальности?» – размышляла Миранда, вдруг внимательно разглядевшая Уилла Грэма в привычном для него состоянии тревоги. - Вы точно уйдёте прямо сейчас? – с толикой надежды спросила Миранда, пытаясь посмотреть в глаза Уиллу, но он не обращал к ней лица. - Думаю, это стоит сделать по возможности скорее, пока свежи следы. - Жаль, – она попыталась сказать это как можно безразличнее. – Ещё раз благодарю вас за заботу, Уилл, – он услышал проскользнувшую обиду в этой фразе. - Не переживайте: к несчастью для вас, ещё увидимся. Он направился к выходу. - Подождите! – крикнула Миранда ему вдогонку. Уилл резко обернулся, обратив на неё широко распахнутые глаза, в которых застыл вопрос. - Хорошо…Теперь можете идти, – чуть осипшим голосом воодушевлённо проговорила Миранда. Уилл нахмурился и вышел из здания, быстро сел в машину, стараясь не терять времени. Как только он положил руки на руль, внезапно задумался, остановился, откинулся на спинку сидения. Он повернулся в сторону входной двери и уставился в одну точку, прокручивая в своей голове последние десять секунд своего пребывания в холле. В ход этих мыслей вклинилась навязчивая идея. «Да что б меня! Неужели всё-таки настала эта минута? Я знал, что так и будет, предчувствовал ещё в тот момент, как додумался набрать Джеку. Но у меня есть альтернатива: я могу просто попросить об этом Алану! Да! Точно, я так и сделаю», – Уилл прикрыл глаза, чувствуя облегчение. Но оно не могло быть полным, потому что Ганнибала зажжёт эта просьба: он не удержится от попытки отправить Уиллу какую-нибудь символическую «валентинку», будь то письмо или подсказка-ключ, за которой он сам должен будет явиться в клинику. Больше всего Грэма пугало то, что его мозг так быстро отмёл вариант передачи конверта Прайсу и Зеллеру, так безапелляционно бросился «в объятия» помощи Ганнибала. Но он сдержал обещание, данное самому себе, ограничился визитом с просьбой к мисс Блум. - Добрый вечер, Алана, – плавно заговорил Ганнибал, чинно расхаживая по камере со стеклянной стеной. - Здравствуйте, доктор Лектер, – холодно ответила она. - Идеальный крой. Прекрасный новый костюм, доктор Блум… - Поскольку у меня нет ни времени, ни желания вести с вами непринуждённую, дружескую беседу, скажу сразу, что я здесь по делу, с просьбой о помощи. - Вы? Хотите попросить меня о помощи? - Нет, всё гораздо романтичнее, – с толикой сарказма ответила Алана. – Уилл Грэм нуждается в вашем совете, совете психиатра. Специалиста, – без эмоций подытожила она. - Я весь внимание, – он чуть распростёр руки в дружелюбии и непроницаемо улыбнулся. - Пару недель назад было совершено нападение на концерте в Мейерхоффе, пострадал молодой человек, пуля попала ему в шею. Стрелявший, по заверению Уилла, случайно попал в музыканта: его настоящей целью является молодая женщина, игравшая рядом с пострадавшим. Уилл утверждает, что стрелок одержим ею. – Алана замолчала, сложила руки на груди и обошла стул, стоящий в середине комнаты. – Уилл передал мне этот конверт, сказал, что ты можешь помочь ему увидеть то, что недоступно ему самому. Алана с осторожностью подошла к контейнеру для передач и положила в него конверт, а также копии отчётных материалов по месту преступления. Ганнибал торжественно пересёк камеру, задержав дыхание, и взял конверт. Столько времени прошло. И всё тот же лосьон после бритья – обоняние Лектера нарочно отфильтровало посторонние запахи, оставив его наедине именно с этим. Он был его безмолвным небрежным приветом, взглядом глаза в глаза через силу, нервным выдохом, рваной усмешкой, скептичным изгибом густых бровей, терпким запахом ночных кошмаров в холодном поту. «Здравствуй, Уилл», – ответил он в чертогах памяти, стоя в возведённом из пыли приёмном кабинете. Пора было приступать. Ганнибал вытащил письмо, внимательно его разглядел в молчании. - Безвкусица и вульгарная банальщина, – буркнул Лектер, с презрением глядя на разнородные приклеенные к помаде буквы, составляющие слова. – В его душе царят хаос и навязчивые идеи, которые тянутся прямиком из детства, из сложных взаимоотношений с матерью. Видимо, инцест или что-то близкое к этому. Мать отвергла его. Скорее всего, он видит в этой девушке черты своей матери, но, по всей видимости, воспринимает её как улучшенную версию – без изъянов. – Ганнибал с элегантностью в движениях направил в сторону ноздрей листок и глубоко вдохнул. – Масаки*? Кажется, это духи музыкантки, – ухмыльнулся доктор, не открывая глаз. – Прозаично, но свежо и нежно. – Алана скривила губы в одну сторону и с неприязнью отвела в сторону взгляд. – А вот и тот, кого вы ищете: он воняет, воняет страхом и отчаянием, вожделением с удушающими нотками плесени и мятного масла…