Свет, который она принесла

На потемневшей от сырости деревянной доске, перекинутой через ванну, остались мокрые следочки неуверенных шагов. Душно, на полу разлита мыльная вода. Миранда держала за обе ручки двухлетнего сына, которому вздумалось побродить по доске, а не быть тотчас укутанным в большое зелёное махровое полотенце. Он лепетал матери что-то невнятное, погрузившись в детские впечатления от необъятности и удивительности мира. Миранда с упоением и любовью смотрела на каждый оставленный маленькими пяточками след, улыбалась ребёнку и самой себе. «Я не имею права ещё чего-то требовать от жизни. Ну что мне ещё нужно? У меня есть музыка, любимый мужчина, мой первенец! Остальное мелочи. Если пожелаю, добьюсь успеха или вершины мастерства – чего угодно для того, чтобы потешить самолюбие, но ничего не буду просить у судьбы, – раздумывала она. – Хочу запомнить эту минуту до мелочей! Каждый следок, каждую улыбку и нелепое словечко, произнесённое этим родным существом». Сквозь пелену размышлений она услышала, как повернулся ключ в замке, шорохи и звук шагов, нервное откашливание и железный звук снятых и положенных на полку часов. Миранда обернула полотенцем сына и вышла скорее из ванной комнаты. - Здравствуй, – тихо сказала она. – Ужинать будешь? - Да, буду, – отстранённо бросил Джонатан, сняв ботинки. Затем повесил пальто и вошёл в гостиную. Сердце Миранды сжалось. Она понимала, что муж очень устал, что его отчуждённость ни в коей мере не относится к ней, что это сейчас пройдёт, но ощутила лёгкую грусть. - Папочка пришёл, – прощебетал малыш, ещё плохо выговаривая слова, и потянулся ручками в сторону гостиной. - Папочка сейчас переоденется… и нам тоже надо: пора в кроватку, – она поцеловала сына в макушку. Миссис Грин в полумраке одела в пижаму ребёнка, собралась положить его в кроватку, но заметила, как по ковру скользнула жёлтая полоска света. Джонатан прошёл в комнату и сел рядом с женой и сыном, которого тут же взял на руки и поцеловал в румяную щёку, затем уложил его под одеяло и вышел. Когда уже сидели за столом, Миранда глядела на мужа, пока тот молча доедал ужин, и ненавидела себя за то, что отчего-то боялась коснуться его, тем самым вызвав у него раздражение. А в ней наружу рвалась нежность, поднявшаяся внутри, пока она стояла в ванной. Но внезапно Джонатан вздёрнул брови и обратил на неё игривый взгляд, а губы его сложились в усталую улыбку.

***

Теперь Миранде казалось, что эти события и родные люди остались где-то в другой жизни. Словно ничего этого не существовало. Она сумела пересилить апатию, депрессию, вновь прикоснулась руками к музыке, сумела выдавить из инструментов звук после годовой тишины. Даже в академическом отпуске, будучи беременной Айзеком, она не оставляла практику и много играла, но в первый год после трагедии была не в силах делать вообще хоть что-то. Миранда могла сутками лежать на постели, глядя в потолок, или на диване в гостиной, куда её силком спускали приехавшие из Лондона мать с отцом. Они уговаривали её вернуться в Англию, попытаться начать всё сначала, но дочь не слушала их. Никого, даже единственную любимую подругу, которая также приехала к ней почти на месяц, взяв срочный отпуск на работе. - Рыжик, у тебя здесь никого нет! Ты сама мне говорила, что твои коллеги – в большинстве своём завистливые курицы, – твердила Джоди, держа обеими руками бледную исхудавшую руку подруги. – Мэнди, посмотри на меня, – жалобно проговорила она. - Всё нормально… Главное подняться сегодня, – безжизненно зашевелились её губы. - Я разрешаю тебе поваляться ещё максимум две недели. Потом я уезжаю и забираю тебя домой: только не считай, что я жестокая, я больше не могу на тебя такую смотреть. А урны с прахом можно перезахоронить в Лондоне, – Джоди нехотя сказала последнюю фразу, понимая, как она неприятно звучит. - Зачем? - Что зачем? - Зачем таскать с собой урны?.. Ведь даже если я оставлю их здесь и больше никогда не приду на кладбище, из-за чего их могилы зарастут сорняками и начнут гнить, им будет всё равно. Им будет никак. Пеплу наплевать, навещают его или нет, – безразлично говорила Миранда. - У меня аж мурашки по спине: не говори таких слов!.. Боже, – Джоди заплакала и отошла от подруги, устремив взгляд в окно. Миранде было жаль подругу, но ей казалось словно именно сейчас, когда познала смерть близких, она стала видеть суть некоторых вещей, без оболочки и напускного. И различные ритуалы показались ей смешными, ненужными, калечащими ещё больше. Она не знала, пройдёт ли это ощущение, но отныне оно казалось истиной, просветлением. Сейчас, почти два года спустя, сидя на том же диване, Миранда вспоминала этот разговор с подругой, размышляла, почему так и не улетела обратно в Англию. Может, потому что считала, что родные не правы, и в Лондоне ей было уже нечего делать – там осталась танцевать и кружиться её счастливая юность. Она полюбила Америку, потому что полюбила Джонатана, и не могла уехать отсюда. В дверь постучались. Миранда сразу поняла, что это был Алессио Серра – дирижёр оркестра, её учитель и добрый друг: кроме него, все звонили в дверной звонок, он же всегда стучал. Она бойко подскочила и спешно открыла ему дверь, встретив гостя широкой улыбкой. - Добрый вечер, сеньорита, – без итальянской удали, но с импозантностью поприветствовал господин Серра свою подопечную. - Здравствуйте, Алессио, – сдержанно, но радушно ответила она. - Я сегодня почти весь день проторчал в одном паршивом ресторанчике: там готовят отвратную на вкус карбонару*, и я подумал: «Это ж надо быть настолько галимым заведеньицем, чтобы в итальянском квартале итальянцы так испортили пасту!», – он смущенно приложил пальцы к подбородку, поглядел на свои начищенные туфли, словно ища ответ. – Так к чему я всё это молочу? – в этот момент Миранда приложила ладошку к щеке, глядя на него и сдерживая добрый смех. – А! Я всё думал, что давно не гостил у моей Мирандиты… Месяц я скитался по женским юбкам, а ещё месяц ты где-то шлялась по маленьким залам, играя для псевдоинтеллигенции. К сожалению, то, что случилось со Стивом, не дало нам возможности вновь вот так запросто поболтать. Поспорить, как мы это любим, а под конец пререканий что-нибудь сыграть дуэтом. В глазах Миранды блеснули слёзы, и она обняла Алессио, после чего резко отстранилась, пытаясь вернуть себе равновесие. Она осознала, что и ей не хватало компании этого шебутного талантливого человека, который всегда привносил в её жизнь крупицы здравого смысла и необычайную бодрость духа. Ему было пятьдесят семь, он дважды был разведён, но продолжал искать у судьбы ответы. Пожалуй, он единственный никогда не сюсюкался с ней, единственный отговаривал её от возвращения в Лондон и не позволял плакать при нём. Джоди как-то сказала, что он жестокий, раз так обращается с Мирандой, но подруга в ответ лишь загадочно усмехнулась и не ответила ей. Сегодня Алессио хозяйничал на кухне, приготовил Миранде лазанью и параллельно ругал её игру. - Ты можешь надрать мне уши, даже укусить (что в общем-то было бы даже приятно), но позволь сбить с тебя спесь: два месяца назад, когда выступали с Равелем*, ты играла никудышно! - Хм, что ж, это было очень мило с твоей стороны, – без толики обиды ответила Миранда, всплеснув руками. - Ты тогда чересчур концентрировалась на том, какой эффект произведёт твоя игра. - Но ведь все аплодировали стоя! - Вот ты дура! Они аплодировали тому, как много заплатили в тот вечер за твоё к ним внимание: как ты играла – неважно, ведь играла «одна из лучших музыкантш Мэриленда», – он сделал «нолик» большим и указательным пальцем. – А то, что аплодировали стоя: ну и что? У «добреньких» богатеньких приняты пафосные, торжественные жесты. Особенно у американцев. - Ну, не знаю, – ответила Миранда, капитулируя. – Я наоборот считала, что я тогда была на высоте. - Не пойми меня не правильно, но на высоте ты была недавно в Мейерхоффе, – Алессио самодовольно ухмыльнулся. - У меня в тот день было особенно скверное настроение: буквально засосало в ностальгические переживания… - Только поэтому твоя музыка и надломила душу каждому сидящему в зале храпуну. Это лучше, чем выпендриваться и рисоваться, – вставил он, не дав ей договорить. - То есть, ты считаешь, что музыкант обязан стоять всегда абсолютно «голым» перед публикой? У любого никаких душевных сил не останется, нужно сосредотачиваться и на игре коллег, чтобы была гармония звучания. Прагматизм порой лучше хаотичных сантиментов, – Миранда вновь попыталась серьёзно осадить друга. - Значит ты скверный музыкант! – язвительно отрезал Алессио. – Только и умеешь концентрироваться на чём-то одном: либо на своём эго, либо на коллегах. - Ты невыносим! – взвилась Миранда и запрокинула голову на спинку дивана. - Я с тобой иначе не умею. Алессио заметил, что Миранда не придала особого значения его последним словам. А если и придала, то не то, которое он вложил. Он с ней всегда не мог иначе: давно себе твердил, что ему, «развратному старикашке», пора заканчивать заботиться о Миранде, поучать её, как школьницу, оберегать, слушать. Порой он приказывал себе заткнуться и молча оставаться в стороне, но не мог. «Мне пятьдесят, мне пятьдесят, мне, чёрт подери, уже полтинник!» − повторял про себя Алессио, с восхищением и гордостью глядя на успехи своей подопечной. Раньше случалось, что он в пьяном бреду ненавидел себя, когда представлял, как его рука, как бы небрежно и случайно, коснётся краешка подола её короткого цветочного сарафана. Тогда он был в состоянии взреветь, поливая себя сквернословием и всеми проклятиями, какие помнил. «Она ведь вовсе не в моём вкусе. Вздор какой-то! Всегда обожал родимых сердцу итальянок: пышнотелых, страстных, загорелых… А моя Мирандита? В ней почти нет живого веса, кости обтянуты бело-зелёной тонкой кожей, движется она без пылкой страсти – осторожно пробует жизнь на вкус, придаётся томлению, мнит предвкушение лучшей усладой, когда я, напротив, боготворю вспышки. Хотя, быть может, моя презренная старая башка не может осознать, что свои вспышки она попросту не раздаривает всем желающим! Как так получилось, что мой взор замирает, как только обращается к этому неуклюжему тощему рыжему созданию?.. И это меня-то пленило младенческое изящество души? Судьба, каким бы дерьмом это понятие ни являлось, просто рассмеялась мне в рожу». Это сейчас сеньор Серра обуздал своё сердце, приручил воспламенённый рассудок, любя Миранду почти отеческой любовью и запрещая себе вожделеть. Позвонили в дверь: Миранда и Алессио вопрошающе поглядели друг на друга и одновременно опустили уголки губ, что обоих позабавило. Мисс Грин с удивлением обнаружила на пороге Уилла Грэма. - Здравствуй, Миранда, – он оглядел её с ног до головы, убеждаясь, что с ней всё в порядке. – Прости, что так поздно приехал и без предупреждения. - Ничего, ты сегодня такой не один. - Да? – неуверенно протянул Уилл, осознавая, что придётся обменяться любезностями со знакомым Миранды. – Просто заехал проведать и… - Проходи, не стой на пороге: на улице холодно. - К тебе мужики шастают? Вот так новости! – весело парировал из гостиной господин Серра, чем смутил Уилла. - Ты отвратительный, пошлый старикан, Алессио, ты знаешь об этом? – с нежной улыбкой ответила Миранда, поставив руки в боки. – Помолчи минутку, это наверняка серьёзно! Уилл перебирал в руках свою шапку и глядел на колыхающуюся прядь на виске Миранды, пытаясь собраться с мыслями. - Узнали что-нибудь об отправителе письма и букета? – с надеждой спросила мисс Грин. - Нет, ничего, одни догадки. Я лишь хотел признаться, что не поехал в лабораторию тогда, три дня назад, счёл нужным сначала попросить о помощи одного человека, с которым был близко знаком… Он хорош в психологии, но отвратителен как друг, – Уилл чуть скривил губы и призадумался. – У нас есть лишь внутренний облик стрелка, наброски психологического портрета. - Звучит довольно туманно и не совсем обоснованно. - Что ж, – он понял, что пришло время объясниться, – при первой нашей встрече я говорил, что работал в отделе поведенческого анализа ФБР, там же преподавал. Я оставил оперативную работу, не был официальным сотрудником, в основном занимался консультацией. У меня, как бы это доступнее объяснить, есть свой метод: он заключается в особом восприятии мира, способности восстановить картину преступления, основываясь на мотивах и переживаниях преступников. Я сочувствую им, становлюсь ими. Буквально, – подытожил он. - Я, конечно, плохо с этими знакома, но помню, что читала о подобном, какую-то статью по психологии: кажется, это называют аффективной эмпатией*? – неуверенно предположила Миранда. - У меня богатое воображение, – Уилл посмотрел наверх и покачал головой. – Это психоэмоционально тяжело всякий раз. Я не жалуюсь, но всё-таки не думаю, что это лучший дар. - Это и впрямь жутковато, – ответила она. - Я знаю, что всё это звучит как бездоказательный бред, взятый с потолка, у нас мало улик и размытый образ преступника. Но у меня предчувствие, что я на правильном пути. - Тебе стоит послушать его, Мирандита, – Алессио вышел в коридор, держа в руках бокал белого вина. – Я читал про вас, мистер… Грэм, кажется. Был впечатлён! Вам несладко пришлось: эта мисс Лаундс настоящая фурия. Всегда был убеждён, что тощие рыжие бабы кого угодно доведут до ручки, – в очень скандальной манере завершил он. Уилл посмотрел на Миранду и сам не понял, как так вышло, что он засмеялся. - Ну, по крайней мере, теперь ты знаешь, что надо винить меня в своих бедах, – добавила Миранда. - Я уже семь лет именно так и делаю, – констатировал с улыбкой Алессио. - Про вас писали? – вернулась к сказанному другом Миранда. – Это была ложь? - Вряд ли я захочу обсуждать статьи мисс Лаундс обо мне. Если интересно, лучше почитайте как-нибудь потом, без моего присутствия, – Уилл не хотел возвращаться к воспоминаниям о клевете проворной журналистки. - И да, меня зовут Алессио, мистер Грэм, рад знакомству, – дирижёр протянул ему руку. – Спасибо, что занимаетесь защитой Мирандиты, – обменявшись рукопожатием с гостем, он ушёл обратно в гостиную, решив сохранить чувство такта. - Сейчас крайне неудачное время для беседы, Уилл. Я знаю, ты хочешь помочь, хоть я и просила тебя не брать на себя ответственность и всё такое. Поговорим в другой день? - Я понимаю, что кажусь навязчивым параноиком, но боюсь откладывать любую возможность раскусить это дело. Оно вроде бы само по себе не было таким уж трагическим и необычным, но оно меня тревожит. - Кроме того нелепого письма с букетом больше ничего не произошло: вдруг этот человек раскаялся и прекратил попытки причинить мне вред? Уиллу стало не по себе из-за того, что в её словах почти не было страха: возможно, она потеряла бдительность, а, возможно, просто давно уже перестала бояться смерти. - Нет, это не так. У него всего лишь «ремиссия» перед новым приступом, – настороженно заявил он. – Но так и быть, перестану докучать, лучше займусь поиском улик и заручусь поддержкой коллег. – Он собирался уходить, но остановился, вновь повернувшись к Миранде. – Послезавтра ты будешь свободна, чтобы мы могли закончить этот разговор? - Нет, послезавтра у меня много дел, и в последующие дни на неделе тоже, – в её голосе промелькнула отчуждённость. – Ты можешь оставить мне свой адрес, и я сама приеду, как буду свободна. Уилл дал свой адрес и уехал: он и не надеялся, что она действительно нанесёт ему визит. Он понимал Миранду, знал, что у него нет на руках никакой полезной информации. Он отправился в Балтиморскую клинику, хотел узнать у Аланы результаты разговора с Ганнибалом, но выяснилось, что мисс Блум уехала на неделю в Джорджтаун. Она просила передать лично Грэму, что Лектер не сказал ничего нового или стоящего внимания, в основном рисовался. В лаборатории тоже не нашли ничего, что бы продвинуло дело: человек, которого искали, был не только подвержен обсессивным состояниям, но и обладал хитростью, умением заметать и запутывать следы. В какой-то момент Уилл даже усомнился насчёт своих предположений относительно того, что нападавший сделает ещё одну попытку: этот человек не предпринял больше ничего опасного, лишь прислал дурацкое письмо с извинениями и аляпистый букет. Да и в отделе появились новые необычные дела, а по данному покушению более не было ни звоночка, ни единого повода быть начеку. Уилл сам не понял, как вновь втянулся в круговерть убийств, психопатов, которые совершали их, странных обстоятельств.

***

Конечно, видеть перед собой стены с ободранными обоями, заляпанными жирными разводами, облупившийся грязный потолок, вдыхать сальную вонь матраса было мерзко, хотелось домой, к резным дверям, столикам, покрытым сусальным золотом, старинным комодам и диванам, к кровати с балдахином. Но делать нечего – эта дыра была лучшим укрытием от любопытных. Да и старуха берёт недорого за свою зловонную комнатушку и трухлявую койку, к тому же не суёт свой нос с бородавками в его дела. Ему не на что жаловаться. Гаспар почти не проводил времени в комнате, предпочитая уезжать в Балтимор на прогулку… Прогулка. Так он называл свои бесцельные шатания взад-вперёд около какого-нибудь здания, в котором находилась Миранда Грин. Он не так уж часто позволял себе пройти внутрь: всё боялся, что его частое присутствие рядом с ней кто-нибудь заметит, узнает (неважно как!), что творится в его голове, пока он восхищённо не сводит глаз со своей «святыни». Гаспар не переставал лелеять в сердце надежду, что когда-нибудь Миранда всё-таки посмотрит на него – посмотрит пристально, осознанно задержит на нём взор и сможет увидеть его душу. Он уже не первый год воображал себе, порой даже начинал серьёзно в это верить, что у него есть с мисс Грин отношения. Бывало, он даже на полном серьёзе обижался на неё в разгар вымышленной ссоры. Тогда Гаспар начинал и вовсе с ума сходить: бил посуду, наносил увечья Арнольду, рвал обивку диванов, из-за чего те со временем стали похожи на перештопанные штаны. Их ремонтировал Арнольд, который не умел шить. Дома у Гаспара, в гостиной, стояло фортепиано, на котором он разместил разрисованный с продырявленными глазами портрет Джонатана Грина. Он считал мужа Миранды самозванцем, укравшим его любовь. После своего неудачного покушения на жизнь Миранды, Гаспар решил на время оставить свои попытки, разобраться, стоит ли задуманное того. Но Миранда буквально лишала его выбора своей холодностью и безразличием. Она так талантлива и так слепа! Гаспар хотел проучить её за это, заодно застрелить и себя, чтобы потом Арнольд похоронил их в одной могиле на заднем дворе особняка. Тогда бы она точно никому не досталась. Пока он ограничился тем же, чем и всегда: он был рядом с ней, «пусть эта гордячка никогда и не оценит такой жертвы».