Переверни мой мир

      Очередной серый вечер за однотипными стеклопакетами, стандартными до безумия. Просидев в плену высотки с утра и до вечера, я лелеял только одну мечту: добраться до гаража, завести мотор своего байка и, наплевав на все правила безопасности, раствориться в вязком холоде осенней ночи. Слушать ветер, дарящий ощущение свободы, выбивающий разом все нужные и не очень мысли из головы, наслаждаться одиночеством и мерным звуком работающего мотора.       Прикрыв глаза, я облокотился об узкий подоконник чуть приоткрытого окна. На задворках сознания уже звучали ритмы Manowar, а лицо привычно щипало от холода.       Сладкую дрёму прервал настойчивый стук в дверь. Так стучал только один человек.       — Да, Василиса, — устало выдохнул, оборачиваясь к двери.       — Мистер Беликов, извините, — пролепетала моя помощница смущенно.       После недавней встречи в одном из баров, Василиса частенько бросала на меня любопытные взгляды, не лишенные пытливого блеска.       — Почему ты ещё не дома? — удивился я, снова взглянув на циферблат наручных часов.       — Я… Мистер Беликов, понимаете, у меня к вам дело! — последние слова Василиса сказала с такой интонацией, будто это дело собирается стать последним в её жизни.       — И что же за дело, ради которого ты решила допоздна задержаться на работе? — улыбнулся я, в который раз поражаясь прямоте и искренности девушки.       Василиса часто напоминала Вику в детстве: непосредственная, добрая и открытая. Жаль, что время и взросление изменило Вику, но, видимо, мало коснулось характера Драгомир.       — Одна моя подруга… Мы с Роуз хорошо общаемся… Одной хорошей девушке нужна помощь! — выпалила она, наконец, и положила передо мной личное дело.       Не потрудившись скрыть удивление, я взглянул на помощницу.       — Я знаю, что ваш день расписан по минутам, — верно истолковав мой взгляд, пролепетало доброе создание. — Но я очень вас прошу, полистайте её дело…       — И, судя по виду, дело, уведённое из психиатрической лечебницы, — перебил я.       Василиса густо покраснела и опустила взгляд в пол.       — Я просто… Вы же знаете, как они хранят документацию… И я подумала… — тихо бормотала она.       Смотря на растерянную девушку, я тяжело вздохнул.       — Я посмотрю, — пообещал, кивнув и пододвинув папку ближе к себе. — Но если меня твоя подруга заинтересует, будешь принимать участие в терапии. Согласна?       — Это как? — нахмурилась Драгомир.       — Будешь помогать мне во всех просьбах, касающихся неё, — отчеканил я, на самом деле понимая, что это мне не понадобится.       — Ох, да, конечно! — на губах Драгомир заиграла улыбка, в искренности которой я не посмел усомниться.       — А теперь марш домой! — скомандовал, улыбнувшись в ответ. — Я поеду домой через десять минут. Тебя уже не должно быть на месте.       — Конечно, мистер Беликов! До завтра! — и, по-детски махнув рукой, девушка выпорхнула из кабинета.       Покачав головой и почувствовав себя древним стариком, принялся за любимое — изучение личного дела двух годичной давности, в реальности оказавшегося, скорее, историей болезни.       «Розмари Хэзевей, 15 лет, DS маниакально-депрессивный психоз с суицидальными наклонностями».       Дальше читать стал внимательнее, стараясь найти диагностическое подтверждение такой записи. И, не найдя оного, тихо ругнулся.       Папка Розмари Хэзевей оказалась делом с тьмой ненужной информации. Но среди бесполезного медицинского мусора нашлись протоколы бесед с другими психологами, а так же многие важные мелочи, на которые никто не потрудился обратить внимание.       Одной из мелочей стали распечатки фотографий с одного известного фотосайта. С трудом разобрав адрес страницы, я открыл ноутбук. А посетив страницу Розмари, признал, что моя потенциальная клиентка интереснее, чем показалось вначале.       Её фотоработы поразили. Пусть самую малость, но… Но. Просто «но». Фотографии буквально дышали мрачностью. От каждой веяло тоской и одиночеством. Тем не менее, каждая фотография являлась своеобразным шедевром.       Статуя ангела, склонившего голову на бок и потерявшего глаза. На половине лица тень, а на другой половине — яркий блик солнца, чудом пробившийся через листву старинных деревьев кладбища. Игра тени и света создавала безумное ощущение, что ангел вот-вот откроет глаза и посмотрит на фотографа.       Или тонкая ограда, не характерная для американских кладбищ, за которой стоит памятник какому-то мужчине. Благодаря правильно выбранной перспективе и настройкам фотоаппарата, алебастровое лицо смотрит сквозь прутья, будто с мольбой.       А чёрный ворон, сидевший на плече у маленького херувима, будто заглядывая тому в лицо, заставил судорожно вздохнуть.       Фото можно было бы назвать жуткими, если бы не их мрачная красота и профессионально подобранные экспозиции. Ни одного портрета, лишь мрачная атмосфера кладбищ и чёрно-белые пейзажи.       В депрессии ли этот человек? Да. Суицидник ли этот человек? Не думаю.       В груди начало щекотать знакомое чувство: любопытство. Не осознавая факта, что решение уже принято моим внутренним Я, захлопнул ноутбук и, схватив ключи от машины, отправился домой. Мне определенно нужно развеяться.       На следующий день первое, что сделал, попросил Драгомир зайти ко мне в кабинет.       — Присаживайся и рассказывай, — потребовал я, кивая на кресло.       — О… о чём? — испуганно прошептала Василиса.       — О твоей подруге, — пояснил я, пытаясь усмирить грызущее внутри любопытство. — Всё от начала и до конца.       — Мы дружим… давно, — тихо начала Драгомир, не смотря на меня. — Роуз никогда не казалась мне суицидницей. Она часто мрачная, как грозовая туча, а иногда шутит.       — Раздвоение личности? — не удержался я.       — Нет, не думаю, — блондинка уверенно покачала головой. — Она просто… мрачная. И будто в себе постоянно.       — Интроверт, — сказал я и получил уверенный кивок Василисы. — Но как она тогда сошлась с тобой?       — Я не знаю. Мы просто заговорили однажды. Она тогда как раз попала в клинику, где я работала, — девушка бросила на меня виноватый взгляд.       Ну, конечно. Любой мало-мальски здравомыслящий человек знает, что психушка — неподходящее место для знакомств, будь то отношения или дружба. Это столь же не этично и не профессионально, как отношения между врачом и пациентом, консультантом и консультируемым. Есть определенные рамки, за которые выступать нельзя. И умнице-Драгомир это известно.       — Расскажи мне всё, что тебе кажется важным, начиная со времени в лечебнице и до сегодняшнего дня, — потребовал я.       Читать нотации не хотелось, да и смысла в них я не видел. Василиса большая девочка, чтобы знать, куда можно совать нос, а куда не стóит.       — Она поступила уже после реанимации. Почти сразу, — блондинка сцепила руки в замок, а я отметил, что воспоминания о том времени даются моей помощнице нелегко. — Пыталась порезать вены после разрыва с парнем, растоптавшим её и унизившим прилюдно.       Драгомир на мгновение замолчала, а я про себя вздохнул. Пока ничего нового — типичные подростковые кризисы.       — Она утверждала, что не хотела убивать себя, — продолжила Василиса. — Проводились неоднократные беседы с психологами, но Роуз настаивала на своём.       — А затем её вывели из себя врачи, решившие убедить девушку в своей правоте, и произошел бум! — понял я.       — Именно так, — девушка утвердительно кивнула. — Врачи перевели Роуз на сильные препараты. От первых двух у неё случались галлюцинации. А после смены лечения — ровный фон настроения и спокойствие.       — Добились овощизма, — я устало потёр переносицу. Каждый раз одно и то же: хочешь спокойного пациента — сделай его овощем.       — Что? — переспросила девушка.       — Ничего. Продолжай.       — После стандартного протокола лечения Роуз выписали. Она наблюдалась у многих известных психологов, но терапия не приносила результата. Она постоянно режет себя. Руки, ноги, — чуть слышно договорила Василиса.       — Её состояние связано с психотравмирующими ситуациями? — решил уточнить я, хотя уже знал ответ.       — Чаще да, — задумчиво протянула девушка. — Но в последнее время она это делает и просто так, когда вдруг захотелось. Роуз любит депрессивную музыку, постоянно ходит во всех оттенках чёрного цвета и не вылезает с кладбищ со своим фотоаппаратом. Да и друзья у неё не лучше.       Вздохнув, помощница с надеждой в глазах посмотрела на меня.       — А что ты скажешь о её фотографиях? — решил не сдаваться я.       — Странные, мрачные… — Драгомир замолчала. — Красивые, необычные. Они цепляют, — пожала плечами девушка. — Такое чувство, что Роуз хочет выбраться из тёмного мира, в который попала, но не может. Мистер Беликов, ей правда нужна терапия. И я считаю, что вы единственный, кто в состоянии ей помочь.       — А что думает сама мисс Хэзевей? — без тени улыбки сказал я, заметив смятение в глазах собеседницы.       — Роуз тоже хочет, но… Но она же интроверт, — выпалила Драгомир, будто это слово всё оправдывало. — У неё на многие события один ответ — агрессия.       — Интересно, — задумчиво протянул я, не в силах сформировать в голове точный портрет потенциальной клиентки — слишком много противоречий. Я должен взглянуть и пообщаться с ней, чтобы понять суть проблемы и фронт работы.       — Вы согласны поработать с ней? — в голосе Василисы слышалось столько надежды, что я сдался.       — Передвинь мистера Катерсона и миссис Нэйрингтон на вечер пятницы. На воскресенье передвинь всех семейников, — сказал я, уверенный, что Василиса поймет, поскольку называть семейные пары «семейниками» — всецело её идея.       — Сколько часов для записи в воскресенье? — по-деловому переспросила она.       — Не менее четырёх. Двоих передвинем, два часа в резерве, — я прикинул в уме время и вздохнул.       Да, благодаря новому проблемному клиенту придётся попрощаться с полноценными выходными.       — А как же выходные среди недели? — удивилась Драгомир.       — Посмотрим, как пойдут дела с мисс Хэзевей, — сказал я, надеясь, что девчонка окажется разновидностью стандартного подростка. — Жду её родителей, или одного из них, и саму девушку в ближайшее время. Как найдешь окно, предупредишь меня за день. По времени — не более часа. На деле, полчаса. Но лучше час. Остальное без изменений. Скоро конференция. Придётся всем устроить вынужденный отпуск на несколько дней.       — Потом придётся наверстывать, — с плохо скрываемой грустью отметила блондинка.       — Зато зарплата больше, — подмигнул я, улыбнувшись. — Всё, работаем, — скомандовал, поглядывая на часы.       — Спасибо! — прошептала помощница, благоговейно взглянув на меня и упорхнув из кабинета.       — Интересно, во что я на этот раз опять ввязался? — спросил я пустоту и усмехнулся.       Рабочий день начался.       Во вторник Василиса оповестила о том, что мать и дочь Хэзевей приедут завтра.       Предвкушая очередную лёгкую победу, я коварно потёр руки.       Но всё оказалось не так-то просто, как виделось изначально.       Я услышал, как Драгомир приветствует мать и дочь Хэзевей, и неспешно развернулся к двери. Обычно клиентов я встречал лично в приёмной или за столом в кабинете, но опоздание Хэзевей застало меня врасплох: я решил полить мухоловку.       Когда дверь открылась, в кабинет буквально упало тёмное пятно, на деле оказавшееся девушкой, Розмари. Если бы не моя молниеносная реакция, встречи с полом девушка бы не миновала.       Мать сразу рассыпалась в извинениях за дочь. Объект изучения не проронил ни звука.       Интересно. Мать подавляет? Похоже, но нет. Гиперопекой пока не пахнет. Возможно, чересчур оберегает? После попытки суицида дочери это не удивительно. Пока всё относительно стандартно.       Заверив женщину, что всё в порядке, решил вызвать на диалог обеих и представился. Розмари же скрестила руки на груди — жест подсознательного закрытия — и сказала:       — А я — Роуз. И вы мне не нравитесь.       И снова вполне ожидаемая реакция — агрессия.       За короткое время наблюдения я отметил, что хищные растения в кабинете пришлись моей клиентке по вкусу. Слишком предсказуемо.       Но агрессия девушки являлась вторичной. Не истинной эмоцией, а защитной реакцией на вторжение в личное пространство. Уверенность, что эта догадка касается не только психологической части девушки, но и физической, крепла с каждой минутой. Наверняка можно будет раскопать ещё и проблемы в интимной сфере, да и в отношениях с мужчинами в целом.       Слишком много мыслей, слишком много фактов. Приказав себе притормозить, я начал беседу со старшей Хэзевей. Если я буду распыляться, запоминая несущественные проблемы клиента, я не доберусь до сути возникших проблем.       Сосредоточиться и изучать.       Волнение матери за дочь — ничего странного. Желание помочь и видеть ребёнка счастливым — цели миссис Хэзевей в первую очередь.       Но загадка в другом: почему сама девушка не хочет идти на контакт. Не только со мной, но и с другими психологами.       — Розмари консультировалась у таких известных психотерапевтов, как Спаер, Дорквен и Смит. Чем они вас не устроили?       Главное, правильно сформулировать вопрос, задать его буднично, но следить за реакцией.       — Потому что они — идиоты, — наконец-то подала голос Розмари, рассматривая многочисленные стеллажи с растениями.       Вспоминая тактики её предыдущих консультантов, я невольно ухмыльнулся, совершив при этом первую ошибку: не показывать истинных эмоций клиенту. И моя ухмылка явно не укрылась от наблюдательного подростка, судя по изумлению в её глазах.       Но сдаваться клиентка и не думала.       Итогом первой встречи стал её побег и длительная беседа с матерью Розмари.       Шестое чувство подсказывало, что загадка проблем Розмари кроется в её детстве, там, где память с лёгкостью может что-то стереть.       К моему изумлению, миссис Хэзевей нехотя отзывалась о детстве дочери, вскользь упоминая о её увлечениях или друзьях.       Ощущение, что что-то не чисто во всей этой истории, накрывало с головой.       И при этом делало Розмари всё более лакомым кусочком для изучения.       Дав матери согласие на терапию, долго объяснял, как вести себя с дочерью и не отвадить от консультаций. А спустя час я снова окунулся в мрачные фото, что делала Розмари.       Разгадка глубже, чем я предполагал. Но я буду не психологом, если не смогу её найти.       С каждой проведённой с Роуз минутой, я делал всё больше пометок в её личном деле: * любит мать, но обижена на неё за малое время, что они проводят вместе, хотя адекватно понимает и воспринимает причины. * недовольна отношениями с парнем, но по непонятной пока причине не хочет изменений. * не интроверт. Однозначно нет. Маска, но не интровертированность. * тонко чувствует мир, что ещё раз доказывают её снимки.       В том, что попытка самоубийства была действительно случайностью, я убедился на следующем же сеансе. Слишком явно девушка хотела жить, но слишком явно что-то тянуло её обратно.       Взгляд упал на календарь. Я никогда не забывал тех дней, в которые моя ошибка стоила человеку жизни. И благодарил Вселенную, что таких ошибок у меня было всего две.       Схватив пиджак со спинки кресла, я вышел из кабинета. Необходимо давать волю эмоциям, хоть временами.       Ветер качал голые ветки деревьев и свистел в стенах заброшенного здания. Но именно на крыше я мог дышать.       Стоя у края, невольно вспоминал Крэйга: живой ум, весёлая улыбка, спокойный взгляд. После его смерти не проходило и дня, чтобы я не задавался вопросом: что, мать вашу, я сделал не так? Где я ошибся, что Крэйг сделал шаг вниз с этой самой крыши?       Он походил на Хэлен: упрямый, прямолинейный, сильный. Но где-то внутри него я не заметил основного — маленького надлома, приведшего к большой беде.       Мысли невольно вернулись в прошлое. Хэлен… Моя подруга, мой товарищ, моё Божество. Моя первая ошибка. Я думал, что смогу на неё повлиять, изменить, помочь. Но не достучался и опоздал.       Рука невольно сжалась в кулак. И тут позади послышался звук раздавленного стекла, заставивший меня обернуться. В нескольких шагах от дверного проёма стояла Розмари.       — Дмитрий, — прошептала она шокировано, а затем добавила твёрдым голосом: — Отойди от края!       Удивлён — слишком мягкое определение состояния, когда я увидел свою клиентку. Из огромного города мы встретились именно на крыше этого заброшенного здания, и именно сегодня.       В те минуты я снова сделал открытие: девушка переживала за жизнь. За чужую жизнь. И я уверен, она бы сделала всё возможное, чтобы эта жизнь не оборвалась. Снова противоречие. Стремиться спасти другого и стараться умереть самой? Нонсенс.       И я слышал то, чего не надеялся услышать так скоро: искренность девушки. Со мной разговаривал не обиженный на весь мир подросток, а умный и сформировавшийся в своих суждениях человек.       И я решил, что ответить искренностью на искренность — не самая плохая мысль.       — Один из моих клиентов прыгнул с этой крыши ровно два года назад. С того самого места, где я стоял, — сказал я, замечая, как на лице Роуз появляется замешательство.       — Хочешь повторить подвиг? — язвительно спросила она, а я буквально чувствовал её страх.       — Нет, — я покачал головой. — Прихожу сюда каждый год, оставляю его любимые сигареты и бутылку его любимого пива.       — Местные бомжи, наверно, рады, — беззлобно отметила Хэзевей, а я тихо усмехнулся.       — Наверно, рады, — вновь тихо предположил я, вглядываясь в край крыши.       — Покурить и выпить за упокой — это круто, — девушка всеми силами отвлекала меня.       — Дождь усиливается, — отстраненно отметил я. — И начинает темнеть.       Пора двигать домой. А по пути — в «Нетрезвый Патрик», пропустить рюмку за упокой Крэйга.       Раздался щелчок затвора фотокамеры. Девушка снова решила удивить меня, сделав фото.       Так и хотелось спросить: неужели я мокрый до нитки представляю собой интерес для мрачных фотосессий?       Странная девушка. Роза. Действительно роза: милая и прелестная с одной стороны и опасная с другой.       От своих мыслей я улыбнулся, нехотя отмечая, что интерес к клиентке становится серьёзнее, чем того позволяют рамки.       И, вспомнив Сэла, я решил рискнуть:       — Как на счёт чашечки кофе?       И снова в карих глазах непонимание, агрессия и недоверие. Но я бросил вызов её самомнению. И ожидаемо Роуз его приняла.       Конечно, мои действия не вписывались в рамки стандартных протоколов ведения клиентов, но и случай Роуз не был стандартным, как подсказывал опыт и интуиция. А если точно хочешь запороть терапию, используй общепринятые схемы. На месте Роуз я бы тоже назвал 90% нынешних психологов идиотами, в первую очередь за их любовь к стандартизации людей.       Немного откровенности, щепотка лести и тонна внимания — и вот личность девушки открывается с новой стороны. В ней есть тяга к жизни, стремление к идеалам, к достижениям. Но красной нитью сквозит подозрение и недоверие.       Снова странность.       Действия сексуального и физического насилия над девушкой её мать категорически отрицала. Эпизод с парнем Розмари, который унизил её прилюдно, происходил уже после начала деструктивных изменений её личности, поэтому данное событие я тоже отметаю. Что ещё? Я чего-то явно не вижу и упускаю.       Чем больше мы говорили, тем больше я понимал, что передо мной человек, развитый не по годам, умная, начитанная, но слишком закрытая в себе цельная личность. И эту самую личность я собираюсь вытащить на поверхность, а затем найти причину, по которой она оказалась заперта на дне подсознания.       Розмари Хэзевей становилась интереснее для меня с каждым произнесённым ей словом.       И как только она начала раскрываться, случился откат: моя клиентка попросту сбежала.       Набрав номер Драгомир, я задумчиво постучал пальцами по столу.       — Да, мистер Беликов, — помощница взяла трубку почти сразу.       — Помнишь, ты обещала помогать в терапии мисс Хэзевей? — задал я вопрос и, не став дожидаться ответа, продолжил: — Она неохотно идёт на контакт, нужно слегка подтолкнуть её к терапии.       — Я с удовольствием помогу, но как? — расстроено спросила Василиса.       — Используем маленький шантаж. Хоть я терпеть не могу это дело, — вздохнул и изложил Драгомир свой план.       Получив утвердительный ответ, откинулся на спинку стула и вдохнул пряный аромат чая.       — Да, интересная Роза, — тихо сказал в пустоту и улыбнулся.       Нет ни одной загадки, что я не разгадал.       С каждым разом мы воевали всё изощрённее и изощрённее. Роза применяла и шантаж, и угрозы, и тотальное игнорирование моего присутствия. Но тем не менее я отдавал себе отчёт, что девушка неосознанно начинает тянуться ко мне, а я же уделяю её случаю непозволительно много времени.       А ещё я как-то пропустил момент, когда она стала интересовать меня больше, нежели рядовой клиент.       Было в ней нечто притягательное и особенное. Но как бы я не старался понять, что именно, ничего не выходило.       В некоторых моментах Роза сильно напоминала Хэлен. Но именно рядом с этой взбалмошной девчонкой, образ Хэлен мерк в воспоминаниях и не приносил душевных мук.       В огонь любопытства подлила масла неожиданная встреча двух моих клиентов в моей приёмной: Розмари Хэзевей и Моргена Тайреса.       Обнявшись, словно старые знакомые, они обменивались тёплыми улыбками. И только когда взгляд Моргена остекленел на миг, я осознал, что Роза относится к тому Прошлому Моргена, которое ему вспоминать ещё рано.       Бесцеремонно прервал их, но при первой же удобной возможности решил надавить на Тайреса.       — Ты не упоминал, что знаешь чету Хэзевей, — осторожно обронил я на одном из сеансов, приняв максимально безразличный вид.       — Джанин и Роуз — моя ниточка в прошлое. Я не счёл нужным вспоминать об этом знакомстве лишний раз, — Морген тяжело вздохнул, но продолжил: — Ты сам говорил, что не все воспоминания одинаково полезны.       — Я и не открещиваюсь от своих слов, — мягко напомнил ему. — Но, как я успел понять, Хэзевей занимали не малое место в твоей жизни. Быть может, стоило хоть вскользь о них упомянуть? Например, как вы познакомились?       Лицо Моргена приобрело крайне сосредоточенное выражение.       — Нет, — резко сказал мужчина. — Я не должен касаться темы Джанин и Роуз. Слово адвоката. А тебе я могу сказать только то, что я давно помог этой семье в одном деле. И с тех пор мы достаточно тепло общаемся. Общались. До того, как Ло и Бэсс ушли.       Взгляд Тайреса стал потерянным.       — Понял, — кивнул я тут же. — Тогда давай обсудим более важные вопросы. К теме Хэзевей возвращаться не будем.       — Да, не будем, — эхом произнёс Морген, а моё любопытство и исследовательский интерес уже жужжали, как осиный улей.       Интересно, во что была втянута семья Хэзевей, если адвокат такого высокого уровня, как Тайрес, взялся за их дело?       Мысли снова путались. И разобрать их по полочкам мне мог помочь только один человек.       Кабинет Сэлленджа встретил пёстрым диваном и кучей детских рисунков по всем поверхностям.       — Привет, Сэлл! — искренне удивившись переменам, сказал я.       — Ох, чёрт! — ругнулся тихо мужчина, поднимая на меня усталый взгляд. — Прости, Дмитрий! Зашиваюсь с новым пациентом, — пояснил он.       — Клиентом, — на автомате исправил я, на что уловил чуть различимый смешок.       Взгляд оторвался от пестрого дивана и остановился на друге.       — Это самая большая твоя проблема, Беликов, — покачал головой Сэлл. — Правильность.       — Профессиональную этику придумали не просто так, — твёрдо возразил я. — Мы обязаны ей следовать. Иначе грош цена нам, как специалистам.       — Присаживайтесь, мистер Беликов, — деловым тоном сказал Сэлл, кивнув на диван, но в голубых глазах не осталось ни намёка на обычную серьезность.       Я с некоторой опаской сел на диван, снова бросив удивленный взгляд на пеструю обшивку. Видимо мой вопросительный взгляд сам всё сказал за меня.       — Ноу-хау, — пожал плечами Сэлл, добродушно улыбаясь. — Появилось мнение, что нужно периодически встряхивать привычную рутину.       — Не боишься отката у особо впечатлительных?       — Приходится рисковать.       Я никогда не понимал методик Сэлла, но с недоумением наблюдал, как большинство из них работали на него и частенько плодотворно двигали терапию.       — Я не ожидал тебя сегодня увидеть, — честно высказался мой психолог. — Что произошло?       — Тревожность, — я покачал головой и уставился в окно, за которым плескалась вечерняя темнота.       — Откуда? Новый па… клиент? — исправился мужчина.       — Из пустоты. Кажется. Новый клиент есть. Вернее, клиентка. Странная, но ничего примечательного. Стандартный случай с небольшими нюансами.       — Тогда в чём проблема?       — Наверно, пора в отпуск, — хмыкнул я невесело. — Вчера приснилось, как я ел мамины оладьи в нашем старом доме. А затем читал сестре детские книжки.       — Когда ты в последний раз ездил домой?       — Примерно три года назад.       — Тебе стоит отдохнуть, Дмитрий. Ты работаешь на износ. Ты быстро выгоришь, если не сбавишь темп.       Из моей груди вырвался тяжелый вздох.       — Клиентка, 20 лет, жертва домашнего насилия в течении почти 10 лет. Я добился серьезных успехов. Она перестала шарахаться от мужчин. Но вчера, по её словам, в торговом центре случайно толкнула мужчину. Он обернулся и грубо ей выговорил за неповоротливость. Вот только этот мужчина оказался почти один в один похож на отчима моей клиентки, что издевался над ней 10 лет, — я замолчал, подбирая слова. — И такого отката у меня в практике ещё не происходило.       — Ты знаешь, что произошедшее не удивительно. Ты должен быть готовым к этому, — жестко сказал Сэлл.       — Знаю, — кивнув, я спрятал лицо в ладонях. — Но я почти вытащил её из ада. А крошечная ссора с похожим на её отчима человеком перечеркнула полгода моей непрерывной работы.       — Ты не мог этого предугадать.       — Да, не мог. Но это лишь значит, что я был недостаточно хорошим психологом, чтобы защитить психику своей клиентки от возможного эмоционального потрясения.       В кабинете повисла тишина. Сосчитав до 25, я отнял ладони от лица и взглянул на друга, что спокойно наблюдал за мной.       — Ты не Бог, Дмитрий, — монотонно вещал он. — Ты прекрасно знаешь, что ни один из нас не в состоянии предвидеть стрессовую ситуацию в такого рода условиях. Психика человека пластична. Но чтобы вылепить нужную фигуру, кому-то нужно полгода, кому-то — вся жизнь.       — Да, мне нужно время, чтобы смириться, что я не смог бы ничего сделать, — согласился я, скрепя сердце.       — Но тебя тревожит не это, — голубые глаза друга смотрели уверенно, будто говоря, что тайны, хранимые внутри, не тайны вовсе. — Кто из новых клиентов беспокоит твой ум?       Кажется, я забыл, к кому пошёл на консультацию.       — Девушка, 17 лет, — вздохнул немного обреченно, — в прошлом попытка суицида, которую она отрицает, стабильно режет себе руки, ноги, одевается в чёрную одежду, слушает тяжелую музыку.       — Обычная депрессия на фоне подросткового возраста, — буднично отметил Сэлл.       — Я тоже сначала так подумал. Прибавил к этому диагнозу фото, которые она делает, но что-то не сходится. И я не понимаю, что, — руки снова потянулись к уставшим глазам.       — На основании каких наблюдений ты сделал такие выводы?       — Когда я разговариваю с ней, она будто… оживает. Взгляд становится иным. Поза расслаблена, руки спокойные, глаза не бегают. Она шутит. Пусть редко и юмор у неё специфический, — я невольно усмехнулся, вспомнив шуточки Розы, пронизанные черным юмором. — Но признаки депрессии стираются. Так не должно быть.       — Согласен, — кивнул Сэлл. — А что показал опрос родных? Может, психотравматика?       — Её мать данную тему обошла, причем, весьма умело. Сама девушка отрицает. Но как-то обмолвилась, что не помнит себя примерно до 7 лет.       — Ты зацепился за это, не так ли?       — Совершенно верно, — кивнул я в ответ. — И что-то мне подсказывает, что я на верном пути.       Сэлл долго молчал и сверлил меня задумчивым взглядом.       И когда он, наконец, начал говорить, я на мгновение опешил от заданного психологом вопроса.       — Что у тебя с этой девушкой?       Моргнул раз, затем второй. Тщетно попытался убедить себя, что послышалось.       — Что? — переспросил на всякий случай.       — Я спросил, что у тебя с этой девушкой? — терпеливо переспросил собеседник. — Ты запал на неё? Она на тебя?       — Ты прикалываешься? — громко спросил я.       — Нет, — покачал головой друг. — Но интерес, который ты питаешь к своей клиентке, ведет тебя на опасную дорожку, Дмитрий.       — Давай теперь начни утверждать, что я на неё запал, — устало выдохнул я. — С чего в твоей умной голове вообще такие мысли?       — Знаешь, когда я в последний раз видел столь яркий огонек любопытства в твоих глазах? — хмыкнул Сэлл. — Пять лет назад, когда ты начал встречаться со своей однокурсницей, Надин.       — Роза не моя однокурсница, Сэлл, — отрезал я мгновенно. — Она моя клиентка. И я должен помочь ей обрести себя, пока она не утопла в болоте непонимания себя. Остальное не имеет значения. Тем более она ещё ребенок.       — Ей 17, Дим, — с нажимом отметил Сэлл. — Возраст вполне сформировавшейся личности. Она уже прекрасно знает, чего хочет от жизни. Тебе осталось лишь узнать её намерения и скорректировать дальнейший путь. Но ты не должен лезть глубже, чем залез сейчас. Ты можешь достигнуть не только отката, но и серьезных последствий для самой девушки. Не восторгайся ей. Девушка не более, чем твой очередной клиент.       — Конечно, — кивнул я задумчиво.       Сэллендж помолчал, явно не удовлетвореный моим стремительным согласием и продолжил:       — Как ты провел выходные?       — Последние выдались 3 недели назад, — начал я, — и… Сэлл, — тихо обратился я к другу, — а как узнать ту самую грань, о которой ты говоришь? Как понять, что обычный исследовательский интерес становится недопустимым влечением?       — Для начала понять, что недопустимого влечения не бывает. Это выдумки.       — Нет, — я отрицательно покачал головой. — Не просто так есть мораль и профессиональная этика. Врачи же не рассказывают каждому встречному о диагнозе своих пациентов.       — А ты не влюбляешься в каждую свою клиентку, — Сэлл пожал плечами. — Всё честно. Но ты должен понимать, что с силой притяжения ты ничего сделать не сможешь.       — Да, когда выпил, всегда тянет к земле, — хмыкнул я, а друг рассмеялся.       — Верно, — с улыбкой кивнул он, но затем посерьезнел, — и ты, как никто другой, должен понимать, что если между мужчиной и женщиной возникло притяжение, то преодолеть его крайне сложно. И если ты позволишь себе слабость, ты не сможешь больше стать беспристрастным и смотреть на ситуацию с холодной головой и таким же сердцем. Ты либо проиграешь, либо… сорвешь джек-пот.       — Почему-то кажется, что первое происходит чаще, — я невесело усмехнулся, озадаченный словами друга.       — Не пропускай её эмоции через себя, иначе чужая боль затопит и помешает мыслить рационально, — продолжил Сэлл, — а пока ты беспристрастен…       — Я могу пользоваться логикой, а не глупостью. Я понял тебя, Сэлл. Но я и не собирался стирать грань между мной и девушкой. Она — загадка. Я хочу разгадать её.       — Ты разгадаешь, Дмитрий. Непременно разгадаешь, — кивнул Сэлл.       Последовав совету Сэлленджа, я целиком и полностью окунулся в работу, а ещё устроил себе долгожданный выходной, половину которого провёл в постели, половину — в баре.       Командировка в Австрию на очередную конференцию дала ещё неделю передышки. Вот только дышать без Роуз оказалось сложнее, чем я думал.