Д.istortion

      Тошнотворная влага просачивалась сквозь трахею, оседая липким комком в лёгких. ЧонГук чувствовал, как задыхается, и еле держался на скользкой поверхности ванны, хватаясь вымокшими пальцами за полупрозрачную занавеску. Душно. Перед его глазами резкими вспышками возникала и снова исчезала темнота, за которую он так отчаянно пытался зацепиться — хотя бы на три минуты провалиться в сон. Разум требовал забвения, полной амнезии и забытья, только бы сбежать прочь от болезненных воспоминаний.       По его спине кнутом хлестал раскалённый кипяток, плавя кожу и выжигая её насквозь, но этих ощущений было явно недостаточно, чтобы задавить прежнего себя. ЧонГук страдал. Душевная боль была куда реальнее физической, и он чувствовал, как она пожирала его изнутри. Какими бы не оказывались его попытки побороть бессилие, ЧонГук всё больше убеждался в своей беспомощности, и это стремительно изничтожало те крохи остаточной гордости, что помогали ему хоть как-то удержать моральное равновесие.       Весь мир словно отвернулся от него и стал разрушаться прямо под ногами. ЧонГук устал. Устал от жизни, которую даже не успел прочувствовать, и под глазами залегли расплывчатые синяки. Благословением бы стало для него — обратиться в пепел, но вместо этого на языке оставался лишь привкус горечи и едкого смога в мыслях.       Его состоянию остро не хватало эмоциональной встряски, пощёчины, хоть чего-нибудь, что заставило бы его взбодриться и вновь обрести покой, и ЧонГук это ясно осознавал. Нехотя, но старался придумать для себя варианты.       Выпустить слёзы всё ещё не получалось. Кажется, он уже давно их все истратил, жалея себя вот уже четырнадцатый год подряд. Сердце болело без возможности перестать трепыхаться, сворачиваясь под рёбрами в тугую кровавую воронку.       Ногти резко скребнули по запотевшему кафелю, и в стену впечатался тяжёлый кулак. Подросток громко закричал, срываясь с каждой секундой на дикий рёв, и совсем съехал вниз, меняя кипяток на ледяную воду. Чувства требовали выпустить себя. Рвались наружу, терзая изнутри, но ЧонГук всё ещё не мог понять, как смог бы выжать всё гнильё из себя без остатка. Так страшно было снова выйти за пределы комнаты. Костяшки горели, не успевая покрываться тонкой красной плёнкой — всю её смывал холодный поток.       Почему он в одиночку должен проходить через всё это? Почему обязан чувствовать себя таким разбитым и растоптанным? Почему не может просто обо всём забыть?       Единственное, что не утратило для него смысл — причина, по которой ЧонГук смог расслабиться и получить такой мощный оргазм от вида чужой крови на своих руках — не по-человечески отвратительное ощущение. Безусловно, власть возбуждала его, но было здесь что-то ещё, о чём парень мог пока только догадываться.       Его израненная душа жаждала уединения. Желательно подальше от всего мира и как можно дольше. ЧонГук представлял собой не синоним к слову «спокойствие», а полную его противоположность с уродливыми, едва ли не с преступными прегрешениями. И это мешало ему жить.       Он с большим трудом смог выбраться из скользкой ловушки, чудом ухватившись за край притеснённой раковины в углу, и набросить на истерзанные плечи колючее полотенце, обратившееся в момент наждачкой. Тело изнывало от боли, и так сильно хотелось спать.       ЧонГук метнулся к своей комнате, где мог бы наглухо закрыться от проблем из вне, но сразу пошатнулся в сторону, получив на выходе из ванной смачную пощёчину.       — Ты! Тварь! — орала мать. — Ещё хоть раз услышу, как ты завываешь — выломаю на хер все твои замки! Ты мешаешь мне спать!!!       Её противный визг звоном отозвался в ушах, и ЧонГука пробило мелкой дрожью, возникшей из-за дикого раздражения и желания ударить женщину с силой. Щека вспыхнула свербящим отпечатком ладони, но парень лишь молча протиснулся вдоль по стене, выслушивая недовольные выкрики, и с грохотом захлопнул свою дверь на замок.       Кажется, ЧонГук начинал понемногу сходить с ума, и безумие это обещало оставить в прошлом все прежние чувства. Обесценить переживания и затушить боль. Подавить ненависть и отчаяние. Изолировать от страха и защитить от самого себя. Всё это было слишком хорошо для правды, слишком заманчиво и просто. ЧонГук же был невероятно упрям и испорчен, чтобы отпустить, и более того — чересчур эгоистичен, чтобы отступать.       — Меня никто никогда не жалел… — тихо постанывал в темноте его надломленный голос. — Так почему же я должен жалеть кого-то?..       В момент парень почувствовал, как что-то укололо его в груди, следом спёрло дыхание. Тело рухнуло в изнеможении, не дойдя до кровати, и ЧонГук погрузился в протяжный и долгожданный сон, наполненный одним сплошным кошмаром. Теперь его мысли были затуманены чувствами, преисполнены слёз и обиды. Такими, что единственным выходом из палящей злобной духоты казалась месть и попытка отыграться — обменять своё состояние на чужую душу. Заставить её пережить те же секунды, наполненные страхом и гневом. Заплатить невинной кровью за собственное исцеление. Для ЧонГука это означало — спастись.       Все ужасные мысли казались ему лишь иллюзией и предобморочным бредом, но на самом деле глубоко пустили корни в его измученное сознание, завязавшись в потаённом месте в колючий и тугой клубок.

✖ ✖ ✖

      ЧонГук проснулся на полу в своей комнате, ощущая, как горел красный след от паласа на лице, и пытался вспомнить, что произошло вчерашним вечером. Воспоминания хлынули удушающим потоком, стоило только перевернуться на бок. Глаза мгновенно распахнулись, и кричащие блики в них заметались в дикой агонии. Тело пронзила невероятная боль, как будто бы спина покрылась тонкой коркой, а после треснула и разошлась по швам. ЧонГук инстинктивно завёл руку к лопаткам. Кожа всё ещё горела огнём, но подросток лишь стиснул челюсть, молча поднялся и побрёл в сторону кухни.       Квартира уже пустовала, отдавая лёгким душком утреннего перегара матери, и из-за этого снова скрутило желудок. ЧонГук наспех отпил из кувшина с водой и крепко схватился за края липкой кухонной тумбы, надеясь, что рвотные позывы прекратятся сами собой. В голове до сих пор царила полная неразбериха, мешая измученному сознанию разложить все чувства по полочкам. ЧонГук был готов действовать бездумно, бесконечно путаясь в собственных мыслях и доводах, но сам едва мог устоять на ногах.       С ожогом нужно было что-то делать, и мазь из холодильника обещала облегчить телесные страдания. ЧонГук прикусил губу и зажмурился, размазывая её по спине. Малейшее касание отдавалось обжигающим зудом, и не думать об этом помогало лишь то, что парень чудом не сварился заживо, вовремя осознав, что таким способом нельзя добиться ровным счётом ничего.       Какой же всё-таки он дурак, раз позволил слабости одержать над собою верх.       Негативные мысли отнимали у него слишком много сил, но ЧонГук всё ещё не видел выхода из лично возведённого капкана. Он пробовал отвлечь себя за книгой, но каждый раз сбивался и терял строку, которую читал уже дважды. Тело вспоминало те грязные прикосновения вновь и вновь, испытывая терпение парня на прочность. Ему снова хотелось кричать, но на этот раз казалось, что ещё чуть-чуть, и он совсем сломается.       «Если бы только можно было оттереть всю эту грязь мочалкой…».       Недолго думая, ЧонГук решил поскорее убраться из квартиры, стены которой были насквозь пропитаны злобой, ненавистью и запахом дешёвого алкоголя. Всё это вкупе нагнетало на него лишь близкие к суицидальным мысли. Он вытряхнул последние деньги из копилки, порылся в карманах куртки и джинсов и, насчитав двести с небольшим, отправился в маленькую пекарню на перекрёстке.       В такие паршивые моменты всегда помогала ватрушка с вареньем. ЧонГук всё ещё помнил тот единственный день, когда был по-настоящему счастлив: отец вернулся домой поздним вечером с целым пакетом любимых ватрушек. Мама отругала его тогда, ведь денег на конец месяца почти не оставалось. А потом они всей семьёй смеялись, как в последний раз… Через четыре дня отца не стало.       ЧонГук зажмурился дважды, прогоняя прочь суетливые воспоминания, и распахнул массивную дверь пекарни. Хрустящий аромат румяной выпечки, только что выставленной прямо из печи на прилавок, на секунду заглушил душевные терзания и успокоил его пыл. Здесь было слышно только тихое бряцанье подносов на кухне и потрескивание дров из каменной печи. Отсюда веяло уютом и спокойствием, что было для ЧонГука едва ли не запретной роскошью. Он не спеша гулял вдоль трёхэтажных застеклённых стеллажей, любовался и был рад лишь тому, что просто оказался здесь.       Парень вышёл на оживлённую улицу с горячим пакетом в руках. Он бы остался в пекарне ещё ненадолго, вдоволь надышался бы сладким запахом слоёного теста и шоколада, поболтал немного с пекарем, но подумал, что ему уже пора идти, когда по щекам вдруг потекли скупые слёзы. Стало обидно и стыдно из-за того, что в собственной «семье» он никогда не чувствовал подобного. Не знал родительской любви, тепла и запаха домашней еды. ЧонГук утёр лицо всё тем же рукавом толстовки и постарался уйти так далеко от этого места, насколько мог.       «Ненавижу». «Ненавижу». «Ненавижу».       Глаза застелила мокрая пелена, и он продолжал винить во всех своих бедах мать. ЧонГуку хотелось, чтобы его любили и понимали. Хотелось, чтобы рядом были верные друзья и их поддержка. Но всё это было в точности наоборот. От него отмахивались и сторонились, а он в свою очередь кипел от скопившейся внутри злобы.       Люди — эгоистичные, жестокие и подлые твари, которые только и стремятся причинить друг другу боль и страдания. Бросают в одиночестве, когда ждёшь этого меньше всего.       ЧонГук ненавидел гадкую сущность человека, но себя считал отличным от всех прочих. Тем, кто должен вершить правосудие. Жертвой отторжения обществом. И отчасти был в этом прав. Гнев пожирал беднягу изнутри, затуманивая всякую человечность. ЧонГук не видел, куда вели его собственные ноги, и продолжал грёзить о мести за свои страдания, наивно веря в то, что не похож на остальных и поступает правильно.       С тех пор, как он покинул уютные витрины пекарни, прошло немало времени, но ЧонГук пребывал вне его. Голову наполняли бредовые мысли о «сосудах», людях, в которых вселяется нечисть и после попадает в наш мир. Таким же демоном ЧонГуку представлялось его внутреннее состояние, которое ему больше всего хотелось обменять на спокойствие, или же заставить кого угодно почувствовать себя в точности, как и он. Тогда и появится долгожданное понимание.       Перед глазами вновь стал вырисовываться образ незнакомого старшеклассника, который с лёгкостью перенял бы на себя всю его боль. Совсем недавно ЧонГук уже мечтал о том, как сломает его, и это представлялось ему сущим пустяком, от которого вновь приятно закололо в пальцах. Он не чувствовал себя бездушным и думал, что это будет справедливо по отношению к самому себе, но как же сильно он тогда заблуждался.       Часы летели беспощадно быстро, разбивая солнце на миллионы сверкающих точек, пока ЧонГук, натянув непроницаемую маску, возвращался домой. К тому времени отыскать свой «сосуд» ему перестало казаться реальным, ведь встретить Его на улице вновь составляло один шанс из десяти возможных.       Он почти отчаялся найти для себя выход. Был готов бежать и бросить все попытки оставаться сильным в собственных глазах. Раздумывал о самом безболезненном и быстром способе, чтобы уйти…       Как вдруг увидел беззащитного Его, понемногу засыпающего на одинокой лавке.       Сердце стремительно забарабанило по рёбрам, выбрасывая последний адреналин в кровь. ЧонГуку стало жарко и волнительно вот так просто стоять на другом конце тёмной улицы и, словно хищник, наблюдать за своей неуловимой жертвой. Он был слишком близко. В какой-то момент всё оказалось очень просто, и губы растянулись в уродливой безумной улыбке, которую было невозможно контролировать.       Безумие настигло так же внезапно, как и ушли последние мысли о суициде. ЧонГук расцвёл ядовитой чёрной розой, покрылся шипами и стал непохожим на самого себя, некогда беспомощного и глупого ребёнка. Он видел красоту в своём уродстве и не понимал, отчего другие обходят её стороной.       «Бесчувственные твари», — вертелось у него на языке.       «Наконец-то, я нашёл его», — ликовала изнанка.       ЧонГук, не глядя, направился прямо к нему, крепче сжимая налившийся ненавистью кулак, и совсем позабыл о том, какими на самом деле бывают монстры, живущие под кроватью. Воздух стал плотнее и, кажется, оказался для обоих невидимым сигналом. Задремавший шатен в ту же секунду распахнул глаза и с опаской уставился прямо на то место, где в темноте его караулил обезумевший ЧонГук. Тот замер, наблюдая в спешке удаляющийся силуэт, а после, не выдержав, пошёл точно по его следам.       Безымянный парень привёл ЧонГука прямо к своему дому, наспех захлопнув дверь подъезда. Успел. Железный рокот возвратил второго из мимолётного транса, и перед его глазами рассыпались звёзды. Взгляд стал тяжёлым и мрачным, стеклянным, словно старая ваза. ЧонГук остановился в шаге от прыжка в бесконечную темноту, и от боязни провалиться подкосились ноги.       — Господи… да что со мной происходит?.. — закрыв лицо руками, едва слышно заскулил парень.       Он испугался собственных мыслей, но деться от них, увы, было некуда. Тело пробрало мелкой дрожью, и стало холодно. ЧонГук всё ещё чувствовал гремящую пустоту под рёбрами, которая грозила вот-вот поглотить его целиком. И вместо того, чтобы ухватиться за шанс всё исправить, парень ступил к мнимой пропасти ещё на четверть шага, но себе продолжал нагло врать, что всё это время оставался на месте.       Сердце его зачерствело и превратилось в камень, но ЧонГук до сих пор не верил, что может стать чудовищем.